Знаете какое место в театре самое страшное? Нет, не подвал с реквизитом и не гримёрка солистки перед премьерой, а...оркестровая яма.
Яма. Даже само по себе слово какое-то неуютное!
Яма — это нечто вырытое, тёмное, холодное, безысходное. Туда падают, там прячут, из неё с трудом выбираются.
"Яма" ассоциируется со стройкой, с погребом, с долгами, с чем-то, откуда хочется поскорее вылезти.
А оркестровая яма — это такой провал перед сценой, откуда доносится музыка, но самих музыкантов почти не видно. Только голова дирижёра иногда мелькает, да грифы контрабасов торчат, как мачты затонувших кораблей...
Страшновато?
А вот тем, кто там сидит, — нет.
Для них это не тёмный провал, а космос со своими звёздами (лампочками на пультах), своей гравитацией (дирижёрской палочкой) и своими инопланетянами (музыкантами).
И в этой самой страшной части театра рождается музыка.
Я — филармонический музыкант, всю жизнь играю наверху.
Но иногда мы играем в залах, где есть оркестровая яма. И тогда я смотрю вниз, в эту дыру, в это жерло, в этот кратер вулкана, из которого вместо лавы вырывается музыка, и меня пробирает одновременно ужас и восхищение: вот мы играем на свету. А они — внизу, в темноте, в тесноте, под прицелом декораций. И кто из нас больше похож на героя?
Правда, мы, филармонические снобы, иногда поглядываем на них свысока. Потому что мы-то находимся на сцене, а они — в...в норе.
И вот что об этой «норе» я думаю:
- Первое. У неё нет горизонта.
Когда я выхожу на сцену филармонии, я вижу зал. Тысячи лиц, люстры, балконы. Я чувствую пространство.
А они? Они видят пульт, ноты, затылок коллеги и, если повезёт, подбородок дирижёра.
Скрипач в яме проводит жизнь, глядя на ноги виолончелиста. Он не видит, как зал замирает на пианиссимо. Он не видит, как бабушка на первом ряду вытирает слезу. Он слышит, но не видит. Это как смотреть телевизор, отвернувшись к стене.
- Второе. Они играют в "Тетрис" каждый вечер
Задание: рассадить 70 человек на площади 50 квадратных метров, и чтобы инструменты не стукались, чтобы контрабас не выпирал в проход, чтобы литавры не мешали.
В филармонии у нас сцена — раздолье. Можно отодвинуть пульт, закинуть ногу на ногу, положить футляр рядом.
В яме каждое движение — риск нанести травму. Арфистка там вообще играет с закрытыми глазами, потому что боится задеть локтем контрабасиста. А тромбонист боится дышать, потому что его кулиса то и дело норовит въехать в спину альтисту.
- Третье. Они смотрят на дирижёра краем глаза
Мы на сцене хорошо видим дирижёра. Его палочку, руки, глаза, мимику.
А они в яме дирижёра видят "как повезёт", но при этом должны мгновенно считывать каждое его движение. И ещё слышать певцов, которые на сцене.
Это как управлять автомобилем, глядя в зеркало заднего вида и слушая навигатор с помехами.
- Четвёртое. Они героически терпят "огнестрел"
Это про декорации. В филармонии максимум, что может упасть — это пюпитр, если его плохо закрепили. А в театре над ямой висят тонны картона, фанеры и металла. Там во время спектакля может пойти снег (бутафорский, конечно), пролиться дождь или заехать телега с принцем.
И музыканты сидят, играют и молятся, чтобы декорация "замок" не опустилась на голову раньше времени.
А если упала? Ну, значит, судьба такая. Зато эффектно.
А если без шуток, то на самом деле оркестровая яма — это инженерное чудо, которое придумал Рихард Вагнер. Да-да, тот самый, с «Полётом Валькирий».
Он первым догадался спрятать оркестр в углубление перед сценой, чтобы музыка не перебивала голоса певцов и зрители не отвлекались на суету музыкантов.
До него оркестр сидел прямо на сцене, и бедные солисты кричали арии, чтобы перекрыть громыхание литавр.
В Байройтском театре Вагнер вообще сделал яму с козырьком — звук выходит в зал уже смешанным, словно из ниоткуда.
Гениально, но для музыкантов это ад: они сидят в полумраке, видят только дирижёра и играют практически вслепую.
А ещё яма — это самое опасное место в театре. Глубина — около 2,5 метров, и над ней постоянно двигаются тяжёлые конструкции.
В некоторых театрах ямы оборудованы подъёмными платформами: сегодня здесь оркестр, а завтра — увеличенная сцена.
И ещё факт: из-за тесноты у оперных музыкантов профессиональная болезнь — сколиоз и проблемы с шеей. Скрипачи годами сидят неудобно, потому что справа — стена, слева — коллега.
Мы, филармонические музыканты, как пилоты гражданской авиации. Взлёт, полёт, посадка, кофе в буфете, домой.
А они — пилоты истребителей! Взлёт с палубы, перегрузки, темнота, теснота и риск врезаться в стену каждую секунду.
При этом играют они ту же музыку. А иногда и сложнее, потому что в опере надо успевать за певцами, которые сегодня могут запеть быстрее, чем вчера.
- Но знаете, почему в заголовке я назвала их "инопланетянами"?
Нет, не потому что они странные (хотя среди музыкантов всякое бывает). А потому что они существуют в других координатах.
Вот, мы, филармонические, работаем в мире прямой перспективы: зал — сцена — дирижёр — ноты. Всё по горизонтали, всё логично.
У них — вертикаль. Они сидят внизу, сцена нависает сверху, дирижёр где-то посередине, певцы парят над головой, а декорации и вовсе угрожают рухнуть в любой момент. Они слышат звук не только из зала, но и отражённый от пола ямы, от стенок, от сцены. У них другая акустика, другой воздух, другое ощущение пространства.
И ещё один признак "инопланетности":
Не только то, что они работают в другой системе координат.
А то, что даже внешне, в этом призрачном свете лампочек, они выглядят так, будто сошли с другой планеты.
Там, внизу, лица преображаются, становятся значительнее, таинственнее, словно у существ, которые видят то, чего не видим мы.
Мы, филармонические, всегда на свету. Нас можно разглядеть, узнать, запомнить в лицо.
А они — существа из полумрака.
И невольно задумаешься: может, они и правда пришельцы, которые выбрали самую сложную миссию на Земле — играть Вагнера в тесноте и темноте, пока мы наверху наслаждаемся светом софитов?
Мы играем на сцене, а они — в космическом корабле, который зарыт в землю, но при этом должен взлетать каждый вечер.
Поэтому — инопланетяне. Они среди нас, но живут по своим законам.
В жизни всё может быть... Однажды я сама могу оказаться в яме, если "филармонию закроют на ремонт". И честно скажу — я побаиваюсь. Не потому что боюсь темноты. Боюсь там сесть и заплакать от клаустрофобии))
А если серьёзно, то будете в опере — приглядитесь к этому тёмному провалу. Там, внизу, сидят люди, которые делают музыку вопреки любому страху.
P.S. А ещё у них там от тесноты теплее!
Но мы, филармонические, предпочитаем мёрзнуть на сквозняках сцены.
Зато с видом на люстру! ✨