В семье Ковалевых существовал негласный, но строгий ритуал. Он начинался дня за три до приезда старшего сына с семьей.
Нина Петровна, сухонькая, но невероятно деятельная женщина шестидесяти двух лет, впадала в состояние, которое ее невестка Анна называла «кулинарная кома».
Раннее субботнее утро врывалось в квартиру на окраине областного центра не пением птиц, а ритмичным стуком ножа на разделочной доске.
Чук-чук-чук — шинковалась капуста для борща. Вжух-вжух — взбивались яйца для блинов.
Из духовки плыл тяжелый, маслянистый дух куриного рулета с черносливом, который, как знала Анна, никто, кроме самой Нины Петровны, есть не будет.
Анна сидела на краешке дивана в гостиной, обитой плюшем цвета увядшей розы, и наблюдала за этим свекровью с чувством глубокой обреченности.
Ее муж, Павел, грузноватый мужчина с залысинами, который за последний год благодаря диете и тренажерному залу скинул двенадцать килограммов, делал вид, что читает новости в телефоне.
Их десятилетняя дочь, Алиса, капризно ковыряла вилкой остывший блинчик, который ей сунула бабушка, едва они переступили порог.
— Мам, ну хватит, — не выдержал Павел, когда Нина Петровна водрузила на стол третью тарелку — с домашними голубцами, которые парили так, что запотели окна. — Мы только позавтракали.
— Это не завтрак, это так, перекусить, — отмахнулась Нина Петровна, поправляя фартук с вышитыми петухами. Она выглядела одновременно изможденной и торжествующей. — Я в пять утра встала, хотела, значит, успеть к вашему приезду борщ заправить пампушками. А вы «позавтракали». Подумаешь.
В комнату вошел Иван Васильевич, свекор. Высокий, костистый, с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей.
Он посмотрел на стол, на почти нетронутую тарелку сына, на блинчик, который Алиса под стол сунула невидимой собаке (которой, впрочем, не было), и тяжело вздохнул.
— Старалась мать, между прочим, для вас старалась. Не чужие люди.
— Пап, мы это ценим, — Павел положил телефон экраном вниз. — Правда. Но мы просто физически не можем съесть столько. У нас в городе другое питание. Я на диете, Аня вообще почти не ест, Алисе только макароны с сыром подавай.
— Ай, диета, — Иван Васильевич махнул рукой, как на надоедливую муху. — Какая диета? Работаешь много, силы нужны. А в этом вашем городе что едите? Одни полуфабрикаты, химия одна. А тут все свое, домашнее.
— Свое? — тихо переспросила Анна. — Мам, а где вы капусту брали? На рынке, наверное, привозная.
— Ну, на рынке, — согласилась Нина Петровна. — Зато я ее сама выбирала, квасила по маминому рецепту.
Это был главный, непробиваемый аргумент: «я сама», «по маминому рецепту», «с душой».
Против души современные доводы о холестерине, лишнем весе и детских пищевых капризах были бессильны.
Анна остро чувствовала себя неблагодарной свиньей. Но и есть через силу, давясь, чтобы не обидеть родственников, она больше не могла.
В прошлый приезд невестка три дня мучилась изжогой от пережаренных котлет, но улыбалась и говорила «спасибо», потому что «свекровь старалась».
Кульминацией этого визита стал арбуз. Иван Васильевич ушел с утра пораньше и вернулся торжественный, с полосатым гигантом в руках, который с трудом помещался в авоське.
— Вот! — объявил он с порога. — Тринадцать килограммов! Слышь, Павел, самый сладкий сорт, «Холодок». Мне мужик на развале сказал, у них своих таких нет.
Сердце Анны упало куда-то в район пяток. Арбуз был размером с небольшую планету.
Иван Васильевич собственноручно помыл его, торжественно водрузил на разделочный стол и взял в руку самый длинный нож.
— Ну, давай, Анька, тазик неси. Сейчас будем пробовать.
Анна принесла большое блюдо. Свекор ловко, с хрустом, распластал арбуз на алые, сочные ломти. Тот и правда оказался отличным — сахарным, рассыпчатым.
— Ну-ка, ешьте! — скомандовал Иван Васильевич, подвигая блюдо к семье.
Нина Петровна демонстративно отказалась, сославшись на то, что у нее «почки» и после арбуза ей «тяжело».
Павел, уважая отца, съел два крупных ломтя. Анна — один. Алиса сгрызла маленький треугольничек с верхушки, выплюнула семечки и убежала смотреть мультики.
Сам Иван Васильевич, кряхтя, умял еще три ломтя и, удовлетворенно отдуваясь, откинулся на спинку стула.
На блюде осталась гора нарезанной арбузной мякоти. Ломтей десять, не меньше.
— Ну вот, — растерянно сказала Нина Петровна. — А я говорила, много. Куда теперь это?
— Как куда? — удивился Иван Васильевич. — В холодильник поставь. Павел с Аней доедят. Они же молодые, им витамины нужны.
Арбуз перекочевал в холодильник, заняв собой две полки.
Наступило воскресенье. С утра Нина Петровна нажарила картошки с грибами, которые сама солила.
К обеду была подана утка с яблоками, которую, по счастью, удалось съесть хотя бы наполовину.
Анна ловила себя на мысли, что она, как заложница, отсчитывает часы до отъезда.
— Паш, а Паш? — раздался голос Ивана Васильевича из кухни около пяти вечера. — Вы бы арбуз-то доели. Чего он лежит?
Павел тяжело вздохнул и пошел на кухню. Анна последовала за ним, чувствуя себя обязанной.
— Пап, ну мы не хотим больше. Правда. Наелись.
— Как не хотите? — искренне удивился Иван Васильевич. — Арбуз — он воду гонит, его много не бывает. Он вон какой сладкий, денег стоил.
— Мы не хотим, пап. Мы наелись уткой.
— Утка — это мясо, а арбуз — это фрукт, для пищеварения, — подключилась Нина Петровна, которой явно было жалко, что продукт пропадет. — Съешьте по кусочку, а то завтра скиснет. Иван, ну зачем такой большой брал?
— А что мне, для вас маленький брать? — обиделся свекор. — Я для семьи старался, для детей. А они нос воротят.
— Пап, — Анна решила вмешаться мягко, — мы не воротим. Просто арбуз огромный. Мы не справляемся физически. Может, соседям отнести?
— Каким соседям? — Иван Васильевич даже покраснел. — Теть Клаве, что ли? Я для семьи покупал, а не для теть Клав. Сами ешьте!
Начался второй круг. Иван Васильевич ходил за Павлом по пятам, заглядывая в комнату, где тот пытался играть с Алисой.
— Паш, ну арбуз портится. Ну что за люди, а?
Павел молчал, сжимая челюсти. Анна видела, как на его шее пульсирует жилка — верный признак того, что терпение на исходе.
Утром понедельника, перед самым отъездом, драма достигла апогея. Иван Васильевич, мрачнее тучи, стоял у открытого холодильника и смотрел на поникшие, подсохшие за ночь ломти.
— Все, — траурным голосом объявил он. — Пропало. В мусорку теперь. Люди добрые за такие арбузы ползарплаты отдают, а мы... выкидываем.
— Папа! — не выдержал Павел. Голос его сорвался на крик. — Сколько можно?! Мы не хотим его есть! Мы не просили его покупать! Хочешь, я тебе деньги за него отдам? Прямо сейчас!
— Деньги? — Иван Васильевич выпрямился, и его лицо сделалось каменным. — Ты мне деньги предлагаешь? За отцовскую заботу? Да как у тебя язык повернулся?
— А как у вас поворачивается нас мучить два дня?! — Павел уже не мог остановиться. — Мы приехали отдохнуть, увидеться, а вы за нами с этим арбузом ходите, как с дырявым ведром! Мы сытые, понимаете? Мы не голодные!
— Сытые они! — фыркнул Иван Васильевич. — Дистрофики! Вон, Анька твоя — кожа да кости, дочка макароны одни жрет, а ты, как сдулся, на скелет похож стал. Не мужик, а одно название. Мать для них старалась, пекла, варила, а они... тьфу!
Нина Петровна всплеснула руками и заплакала. Негромко, в кухонное полотенце.
— Я же для вас... я же с душой... А вы... не цените...
Анна чувствовала себя так, будто ее саму обвинили в смертном грехе. Она обняла свекровь за плечи, но та дернулась, не принимая утешения от "виновницы".
Обратная дорога в город прошла в гробовом молчании. Павел вел машину, злой и напряженный.
Алиса, чувствуя атмосферу, притихла с планшетом на заднем сиденье. Анна смотрела в окно на мелькающие березы и думала о том, что любовь не должна быть насильственной.
— Я больше не могу, — наконец сказал Павел, когда они въехали в черту города. — Я их люблю. Они не плохие. Но это... это какое-то безумие. Еда как способ коммуникации. Еда как мерило любви. Мы для них чужие, потому что не хотим жрать с утра до ночи.
— Они просто по-другому не умеют, — устало ответила Анна. — Для них еда — это высшая ценность.
— Понимают или нет, — Павел крепче сжал руль, — но я так больше не могу. Либо мы с ума сойдем, либо я с отцом подерусь. Надо что-то менять.
Решение созрело не сразу. Пару недель они вообще не поднимали тему родителей, зализывая раны.
Но потом позвонила Нина Петровна, как ни в чем не бывало, поинтересовалась, как дела у Алисы, и между делом спросила: «Вы когда в следующий раз приедете? А то я уж и рецептик куличиков новых нашла, на Пасху хочу опробовать».
Анна, передавая трубку мужу, закатила глаза. Павел говорил недолго, сухо.
— Мам, мы приедем, но позже. Мы пока не знаем точно.
Вечером, уложив Алису, они устроили "совет" на кухне своей малогабаритной квартирки.
— Вариантов два, — Павел налил себе чай, без сахара, согласно диете. — Первый: мы приезжаем, ставим ультиматум. Никаких гор еды. Одно блюдо на наш выбор. И если они начинают ныть, мы сразу разворачиваемся и уезжаем обратно.
— Жестко, — покачала головой Анна. — Они же обидятся на всю жизнь. Да и тебе самому потом будет стыдно. Они все-таки не враги, они просто... такие.
— Значит, второй вариант, — Павел сделал глоток. — Мы снимаем жилье.
Анна удивленно подняла брови.
— В их городе? Зачем? Мы же к ним едем, чтобы видеться.
— А мы будем видеться, — Павел воодушевился, идея нравилась ему все больше. — Мы приезжаем, снимаем квартиру посуточно или номер в гостинице. К ним приходим в гости. Как все нормальные люди. Чай попить, поговорить, поиграть с Алисой. А когда начнется это «ешьте, а то мама с пяти утра вставала», мы просто встаем, говорим «спасибо, было очень вкусно» и уходим к себе, где нет в холодильнике трехкилограммового арбуза, который требует, чтобы его съели.
— А если они обидятся? — Анна пыталась просчитать риски. — Скажут: «Мы для вас квартиру готовили, белье постирали, а вы в гостиницу»?
— А мы скажем: «Мам, пап, нам так удобнее. Мы устаем, Алиса капризничает, нам нужно личное пространство. Мы будем приходить к вам каждый день, обедать с вами, но ночевать отдельно». Это же нормально. Это во всем мире так.
— В их мире — не так, — вздохнула Анна, но в глубине души почувствовала огромное облегчение.
Она представила: вечер, они уходят от свекров, закрывают за собой дверь, идут по тихой улице в свою съемную квартиру, где тихо, где никто не ходит за тобой с нытьем про пропадающий арбуз, где можно просто лечь и читать книжку.
— Давай попробуем, — решилась она. — Хуже уже не будет. Если они обидятся, мы хотя бы попытались сохранить отношения и нервы.
Идею назвали «Операция Арбуз». Следующий приезд назначили на ноябрьские праздники. Павел, закусив губу, позвонил отцу. Разговор был трудным.
— Пап, мы приедем на четыре дня, но жить будем отдельно, снимем квартиру. Да, так решили. Нет, не из-за ссоры. Просто нам нужно пространство, Алиса рано встает... Что значит «в своем доме неуютно»? Не в этом дело. Мы будем приходить к вам каждый день, обедать и ужинать. Конечно, с тобой посидим, поговорим. Нет, маме не надо ничего готовить. Совсем. Мы будем есть то, что вы сами едите. Я серьезно. Да, давай.
На том конце провода повисла тяжелая пауза. Анна, стоявшая рядом, затаила дыхание. Наконец Иван Васильевич буркнул что-то нечленораздельное и бросил трубку.
— Он обиделся? — спросила Анна.
— Обиделся, — кивнул Павел. — Но это пройдет. Я надеюсь.
Приезд выдался нервным. Когда они, зарегистрировавшись в чистой, нейтральной квартире на первом этаже хрущевки (снятой через сайт объявлений), пришли к родителям, их встретили настороженно.
Нина Петровна, хоть и держалась, но глаза у нее были красные — видно, плакала.
На столе не было привычного пиршества. Стояла тарелка с пельменями (магазинными, что было знаком особого протеста), селедка под шубой и чай с ватрушками.
— Ну, проходите, раз пришли, — сухо сказал Иван Васильевич.
Обед прошел в напряженной тишине. Нина Петровна то и дело порывалась встать, чтобы принести то одно, то другое, но Павел мягко, но твердо останавливал ее: «Мам, сиди, всего хватает».
На второй день лед тронулся. Иван Васильевич, которому было скучно без привычного ритуала, начал рассказывать Алисе про свою молодость, показывал старые фотографии.
Нина Петровна, глядя на то, как Алиса сама берет с тарелки ровно один бутерброд и не оставляет недоеденным, немного расслабилась.
— Ань, а как же вы там, в квартире, кушаете? — спросила она, когда они мыли посуду вдвоем.
— Нормально, мам. Мы в кафе ходили недалеко. Или просто йогурты покупали в магазине, фрукты. Нам нравится.
— А я вот переживаю, что вы голодные, — призналась Нина Петровна. — Вдруг еда невкусная?
— Мам, мы не голодные, честно. А главное, мы спокойные. Понимаешь, когда мы у вас, ты так переживаешь, так накрываешь, что мы чувствуем себя обязанными съесть всё, а не можем. И из-за этого все нервные. А так — мы пришли в гости, пообщались, поели того, что вы сами любите, и пошли гулять. Всем хорошо.
Нина Петровна вздохнула, но не стала спорить. Кажется, она начинала понимать.
Вечером третьего дня случилось неожиданное. Иван Васильевич, который все это время ходил мрачный, вдруг подозвал Павла к окну и протянул ему деньги.
— Ты это... — буркнул он, не глядя на сына. — За квартиру. Вы же из-за нас сняли, поди, деньги лишние тратите. Вот, возьмите.
Павел опешил.
— Пап, ты что? Мы сами. Это наш выбор.
— Бери, говорю, — нахмурился свекор. — А то мне мать все уши прожужжала, что вы там в хостеле каком-то... берите, на нормальную еду потратите.
Павел не взял. Они обнялись. Впервые за долгое время без напряжения, просто по-мужски.
— Арбуз, наверное, в этот раз покупать не будешь? — улыбнувшись, спросил Павел.
Иван Васильевич крякнул, скрывая улыбку.
— Куплю, но маленький. И есть заставлять не буду. Сам съем.
В тот вечер они сидели на кухне вчетвером, пили чай с вишневым вареньем и смеялись над историей про арбуз.
Нина Петровна, глядя на них, впервые за долгое время улыбалась не натянуто, а по-настоящему, тепло.
Уходя, Анна обернулась на пороге. Свекровь стояла в прихожей, подоткнув подол фартука.
— Ань, а вы завтра к обеду придете? — спросила она с надеждой. — Я просто борщ сварила. Легкий, на куриной грудке, как ты любишь. И Паше можно. И котлетки... но я их на пару сделала, нежирные. А Алиске я макароны отварные оставлю, без масла, она так просила.
Анна подошла и крепко обняла её.
— Придем, мам. Обязательно придем.
Они вышли на холодную ноябрьскую улицу. Под ногами хрустел ледок. Павел взял Анну за руку, и они пошли к своей съемной квартире, зная, что завтра снова придут сюда, к родителям.