История первая. Та самая, про Алену.
В деревне Глушихе Алену считали чудной. Когда подруги, закончив девятый класс, разлетелись кто в город на заработки, кто замуж по большой и глупой любви, она осталась. Помогала матери по хозяйству, доила коров, полола гряды и читала книги под старой яблоней. Осенью к ней приезжал свататься тракторист из соседнего села — видный, веселый, с гармонью наперевес. Алена отказала. Сказала, что рано. Зимой прикатил на «Ниве» городской предприниматель, искал тихого места для охоты, да заприметил статную девушку. Сулил золотые горы и квартиру с видом на заводскую трубу. Алена и ему отказала. Бабы на лавках крутили у виска: «Девка, смотри, пересидишь!» А Алена только улыбалась и возилась с рассадой. Она знала, что человек, с которым предстоит делить и радость, и беду, не приезжает под звуки гармони или шуршание купюр. Он приходит тихо. Он пришел на исходе лета, участковый, тихий и надежный, как старый дуб. Он не гармошкой брал, а помогал ей таскать тяжелые бидоны с молоком. Алена тогда уже твердо стояла на ногах, знала цену труду и молоку, и цену мужской заботе тоже. Через год они построили свой дом, а через три — держали свою ферму. Рассудительность Алены, которую в деревне считали странностью, оказалась просто умением видеть суть вещей за мишурой. Она не боялась остаться одна, потому что знала: с самим собой в деревне не скучно, земля и работа всегда рядом.
История вторая. Про бабку Маланью и её внучек.
Бабка Маланья вырастила пятерых внучек. Мужиков в их роду не было, война да лихое время повымели. И жила она с девицами крепко, хоть и бедно. Учила она их не вышиванью, а главному: «Замуж, — говорила, — не наперегонки бежать. Это вам не корову на ярмарку вести. Корову и назад привести можно, а жизнь — нет». Старшая, Нюра, не послушалась, в семнадцать сбежала с проезжим шофером. Вернулась через год с подбитым глазом и худой, как жердь. Маланья ее не корила, приняла, но другим наука. Вторая, Зинка, ждала до двадцати пяти, выучилась на зоотехника, присматривалась к местным мужикам. Выбрала не самого красивого и богатого, а самого хозяйственного и тихого. Третья, Варя, и вовсе до тридцати прокопала на огороде, пока не приехал в деревню агрономом городской парень, образованный, но рукастый. Варя его месяц учила картошку сажать, приглядывалась, а потом уж за руку взяла. Четвертая и пятая тоже не спешили. Маланьин двор всегда полон был внуками, но мужья в дом приходили не хозяевами, а помощниками. Потому что девки знали: прежде чем звать кого-то в свою жизнь, нужно саму эту жизнь выстроить. А деревенская жизнь — это фундамент, и класть его надо на века.
История третья. История про то, как городская невестка приехала.
В одном селе жила семья Ковалевых: мать Прасковья, отец и трое сыновей. Старший женился рано, увез жену в город, и там у них все не заладилось, потому что невестка, по словам Прасковьи, была «вертлявая да пустая». Средний сын привез девушку из районного центра, красивую, на каблуках. Приехала она в деревню, как на экскурсию. Свекровь ей и грядку прополоть покажи, и кур покормить — она в слезы, руки пачкать не приучена. Проскрипела она в деревне месяц и сбежала обратно в свой райцентр, к маме под крыло. А младший, Николай, не спешил. Ездил на заработки в город, но возвращался в отчий дом. Прасковья переживала: «Колька, тебе уж двадцать семь, кто ж тебя такого возьмет?» А он отмалчивался. И привез однажды не девушку, а женщину — тихую, ладную, с руками в мозолях, из дальней деревни, где хозяйство разорилось. Звали ее Дарья. Она сразу, не ждав приглашения, пошла на кухню борщ варить, а вечером попросила у Прасковья семян на рассаду. Прасковья тогда выдохнула. Эта не сбежит. Эта знает, что земля — это не наказание, а кормилица. И жизнь свою она будет строить не на песке городских иллюзий, а на этом черноземе, который требует рук и головы.
История четвертая. Про Антониду, которая хотела учиться.
Антонида с детства мечтала быть ветеринаром. В школе училась отлично, но после девятого класса все вокруг зашептали: «Куда тебе, Тося, учиться далеко, мать одна, хозяйство большое. Иди замуж, вон Степка заглядывается». Степка и правда заглядывался, был парень работящий, но недалекий. Антонида отказала. Пошла в техникум в райцентр, ездила каждый день на автобусе, училась, а вечерами помогала матери. Одноклассницы ее уже детей нянчили, а она учебники по анатомии зубрила и телилась у коров по ночам. Говорили: «Ученая будет, никто не возьмет, мужики дурых любят». Антонида не слушала. Закончила техникум, потом институт заочно, вернулась в село главным ветврачом. И только тогда, когда она стала специалистом, которого уважало все село, когда она могла поставить диагноз и выходить любое животное, появился в ее жизни Иван. Приехал по распределению молодой агроном, умный, начитанный, из города. Он увидел в Антониде не просто женщину, а коллегу, равного, человека с глубокими знаниями и твердым характером. И Тося разглядела в нем не городского прощелыгу, а мужчину с руками и головой. Поженились они тихо, без гулянок, и стали жить-поживать, да добра наживать. Рассудительность Тони заключалась в том, что она построила сначала себя, а потом уже пустила в свою жизнь другого.
История пятая. Про Катерину и ее женихов.
Катерина была первой красавицей на деревне. Коса русая, глаза синие, голос звонкий. Женихи так и вились вокруг нее с самого выпускного. Мать твердила: «Катя, выбирай, не прогадай. Вон Петька из лесничества — с квартирой, вон Серега — на машине, вон дальнобойщик Вадим — привозит подарки». Но Катерина не торопилась. Она смотрела, как Петька пьет в выходные, как Серега грубит матери, а как Вадим хвастается каждой копейкой. Она не хотела красивую обертку, ей нужно было содержание. Она работала в сельском клубе, вела кружки для детей, и ждала. Дождалась она не местного. Приехал в село восстанавливать заброшенную церковь молодой священник, отец Александр, с тихой женой. И был у них помощник, сирота Миша, который при храме жил и работал. Тихий, скромный, ни кола ни двора. Все смеялись над Катериной: «Нашла суженого, нищий». А Катерина видела, как Миша умеет слушать, как заботится о стариках, как чинит крышу храма, не жалея себя. Она не на богатство его смотрела, а на душу. Поженились они через год, жили сначала в сторожке, а потом отстроили свой дом. Миша стал лучшим плотником в округе, а Катерина родила троих сыновей и была счастлива. Потому что выбрала не кошелек, а человека.
История шестая. Про Надежду, которая не поверила красивым словам.
Надежда работала дояркой, дело свое знала туго. Приехал к ним в хозяйство новый главный зоотехник из города, молодой, с высшим образованием, речистый. Стал он за Надей ухаживать красиво: цветы из райцентра возил, стихи читал, про любовь до гроба говорил. Надя слушала, улыбалась, но замуж не спешила. Подруги завидовали: «Повезло тебе, Надька, в люди выйдешь, в городе жить будешь!» А Надя смотрела, как зоотехник относится к работе: спустя рукава, лишь бы отчитаться, как командует, не вникая в суть, как животных жалеет только на словах. И поняла она, что слова его — вода. А мужчине нужна твердая почва. Когда зоотехник сделал ей предложение, она отказала. Тот обиделся, уехал обратно в город. А через полгода Надя вышла замуж за простого скотника Петровича, вдовца с двумя детьми. Неказистый, молчаливый, но зато руки у него золотые, коровы его за версту чуяли и ластились, и дети за ним, как за каменной стеной. И слова были не нужны, все и так было понятно по делам.
История седьмая. Про Степаниду и её правило.
Степанида рано овдовела, осталась с тремя детьми и большим хозяйством. Мужики в деревне, видя бойкую и еще нестарую бабу, стали захаживать «помочь». Кто дров наколет, кто крышу подлатает, кто просто посидеть вечером. Снохи и соседки советовали: «Стеша, выбирай любого, одной-то тяжко». Но Степанида ввела для себя правило: год. Никто не войдет в ее дом, пока не докажет делом свою надежность в течение года. Один ухажер через месяц исчез, когда нужно было не дрова колоть, а навоз вывозить. Второй обиделся, что она его за стол не сажает, а только работу дает. Третий продержался полгода, но как-то не выдержал, выпил лишнего и руку на детей попробовал поднять. Степанида выставила его в тот же вечер. А через год пришел тихий Ильич, из соседней деревни, тоже вдовец. Он не ухаживал, он просто каждый день приходил и делал то, что нужно. Без слов, без заигрываний. Ровно через год Степанида сада сказала ему: «Заходи в дом, Ильич, видно, судьба». Так и прожили они душа в душу еще тридцать лет.
История восьмая. Про Любаву и тракториста.
Любава росла без отца, с матерью, которая рано выскочила замуж и всю жизнь маялась. Любава с детства зареклась: она не повторит маминой ошибки. В восемнадцать в нее влюбился тракторист Колька, парень простой и добрый, но гулящий. Звал замуж, клялся, что остепенится. Любава отказала: «Иди, Коль, сначала делом докажи, что мужик, а потом приходи». Колька обиделся, запил. А Любава уехала учиться на бухгалтера. Вернулась через три года, устроилась в совхоз. Колька к тому времени протрезвел, построил себе дом, завел хозяйство, бросил пить. Увидел Любаву — и снова посватался. Любава не сразу согласилась, еще год присматривалась. А потом поняла: перед ней настоящий мужик, который умеет держать слово. Она не спешила, дала ему время стать тем, за кого не стыдно выйти. И не прогадала.
История девятая. Про Веру, которая выбрала своё.
Вера была из большой и бедной семьи. Работать начала рано, знала цену каждой копейке. Когда подросла, к ней начали свататься завидные женихи: сын председателя, городской парень с квартирой, механик с автобазы. Вера всем отказывала. Мать плакала: «Дура, пропадешь в нищете!» А Вера молчала и работала. Она копила на свой дом. Своими руками, год за годом, клала кирпичи, крыла крышу, сажала сад. Когда дом был готов, к ней пришел обычный пастух Семен, тихий и работящий, у которого за душой не было ничего, кроме доброго сердца и умелых рук. Вера посмотрела на него и сказала: «Заходи». Соседи ахнули: «Дом отгрохала, а мужика взяла самого бедного!» А Вера знала, что ее дом — это ее крепость, и впустит она туда только того, кто не будет в нем чужим хозяином, а станет равным. Семен в ее дом вошел как к себе, потому что она сама его построила и сама выбрала. И не прогадала: вместе они еще два этажа надстроили и детей вырастили.
История десятая. Про Феклу и ее науку.
Фекла была самой старой женщиной в деревне, ей перевалило за девяносто. К ней ходили советоваться все: и молодые девки, и бабы в годах. Сидела она на завалинке, грела кости на солнышке и говорила одно и то же: «Не спешите, девки. Замуж — это не на базар сходить. Это в реку нырнуть. Можно в мелкую да грязную плюхнуться, а можно в глубокую да чистую. А глубина не сразу видна, присматриваться надо». И рассказывала она историю про свою дочь, которая в шестнадцать сбежала с проезжим. И про внучку, которая до тридцати пяти ждала своего летчика, и дождалась — хороший человек оказался, хоть и не летчик вовсе, а простой учитель. И про правнучку, которая сейчас, в новом веке, не торопится, ездит по миру, учится, а женихов разглядывает через лупу своего ума. Фекла учила: «Земля нас терпению учит. Посеял — не сразу пожал. Поливай, ухаживай, жди. Вот и с мужиком так же. Не хватай первый попавшийся плод, дай вызреть. И себе дай вызреть».
История одиннадцатая. Про то, как тишина говорит громче слов.
В конце деревни жила девушка Полина, которую все считали немного не от мира сего. Она могла часами сидеть на берегу реки и смотреть на воду. Могла слушать, как ветер шумит в верхушках сосен. Подруги звали ее в клуб, на гулянки, знакомить с парнями. Полина ходила редко. Она говорила: «Я слушаю тишину, она меня учит». Находили на нее женихи, пытались разговорить, рассмешить, увлечь. Полина молчала и смотрела им в глаза. Многие отступали, не выдерживая этого взгляда и тишины. А один остался. Был он молчаливый лесник, лет на десять старше, тоже любил тишину и лес. Они могли сидеть рядом на берегу часами и не говорить ни слова. А потом он встал, подал ей руку и повел в свою сторожку. Ни красивых слов, ни клятв. Просто пошел, и она пошла. И все в деревне поняли: это надолго, это навсегда. Потому что там, где слова кончаются, начинается правда. А деревенские женщины эту правду чувствовать умеют лучше всех.
История двенадцатая. Про Василису и её меру.
Василиса слыла в деревне самой хозяйственной девкой. У неё всё спорилось: тесто подходило пышное, огурцы солились хрустящие, рассада зеленела дружная, а в доме каждая вещь знала своё место. Мать умерла рано, отец работал в городе вахтами, так что Василиса одна управлялась и с домом, и с огородом, и с младшим братом. Женихи к ней ходили табуном, но Василиса на них смотрела как на быков на ярмарке: прикидывала, сколько с этого проку в хозяйстве будет. Один был видный, да ленивый — перекати-поле. Другой работящий, да скупой до крайности. Третий добрый, да слабый характером, как тростинка на ветру. Василиса всем от ворот поворот. Соседки судачили: «Заважничала девка, засидится в девках, овдовеет и пропадёт». А Василиса знала свою меру. Она не искала принца, она искала хозяина. Такого, чтобы в дом не с пустыми руками вошёл, а со своим крепким плечом, которое рядом с её плечом встанет, а не под него подстроится. Пришёл он нежданно. Приехал в деревню поднимать заброшенную ферму молодой мужик из города, Николай. Руки у него были правильные, топор держал уверенно, гвоздь забивал с двух ударов. Василиса смотрела на него месяц, другой, как он с фермой бьётся, с мужиками местными общий язык ищет, технику старую из хлама воскрешает. И однажды поняла: он её меры. Не больше, не меньше — в самый раз. Пришла к нему на ферму с обедом в чугунке. Николай удивился, но есть стал. А через неделю сам пришёл к ней крыльцо подправить. Так и сошлись. Без сватаний, без гулянок, по-деловому. А как сошлись, так и пошло у них всё в гору: и ферма, и дом, и дети, и достаток. Потому что мера была общая.
История тринадцатая. Про Марфу и её границы.
Марфа была девушкой видной, статной, с копной рыжих волос, которую она прятала под платком, чтобы не отвлекала от работы. Работала она почтальонкой, исходила всю округу вдоль и поперёк, знала про всех всё, но сама была как за семью печатями. Сватались к ней многие, но Марфа ставила условие: «В дом ко мне — ни ногой, пока кольца на пальце нет. А гулять под забором мне не интересно». Многие отступали сразу: какой же уважающий себя жених станет на лавочке у калитки сидеть, как подросток? А один не отступил. Был он шофёром, возил лес, парень серьёзный, лет под тридцать, из соседней деревни. Звали его Егор. Он не лез в дом, не набивался в гости, не пытался затащить Марфу в тёмный угол. Он просто делал. Подвезёт с сумкой тяжёлой, дров наколет у калитки, оставит и уедет. В магазин привезёт из города то, что она попросит. И всё — через калитку, не переступая порога. Марфа смотрела на это год. Видела, что Егор не играет, не притворяется, не ищет лёгкой добычи. Он уважает её границы. И когда он через год снова спросил, не согласится ли она стать его женой, Марфа открыла калитку и сказала: «Заходи, Егор. Видно, судьба». Она не спешила, берегла себя и свой дом от пустых людей. И дождалась того, кто оказался не пустым.
История четырнадцатая. Про Пелагею и чужой ум.
Пелагея была из семьи потомственных пчеловодов. Дед, отец, теперь она сама. Умная, начитанная, но тихая, как лесной ручей. В город она не стремилась, закончила заочный ветеринарный и работала с пчёлами. Парни на деревне её побаивались: больно серьёзная, больно глубокая, не прощупаешь, что у неё на уме. А Пелагея не спешила. Она знала: пчела не терпит суеты, и жизнь человеческая того же требует. Набежали однажды в деревню чужаки, из города, решили купить земли да построить коттеджи. И был среди них один, Павел, который отчего-то зачастил к Пелагее на пасеку. Не за мёдом, а так, поговорить. Сидел на лавочке, слушал, как жужжат пчёлы, смотрел, как Пелагея ловко с рамками управляется. Расспрашивал про жизнь, про пчёл, про травы. Другие бы уже замуж позвали или в город увезти пытались. А Павел просто слушал. Пелагея долго приглядывалась: не охотник ли он до чужого добра, не хочет ли прибрать пасеку к рукам? Но видела, что Павел к земле тянется, к тишине, что городская суета его вымотала и он ищет корни. Он не лез с советами, не учил её, как пчёл разводить. Он учился у неё. И это было главным. Через два года он переехал в деревню совсем, построил рядом дом, и они поженились. Пелагея не слушала чужих умников, которые говорили, что городской испортится, что не приживётся. Она слушала своё сердце и свой опыт, который говорил: тот, кто умеет слушать и учиться, не пропадёт.
История пятнадцатая. Про Аграфену и её сад.
У Аграфены был самый лучший сад в округе. Яблони, груши, вишни, сливы — всё росло, плодоносило, радовало глаз. Аграфена знала про каждое деревце, когда поливать, когда подрезать, когда прививать. И с мужчинами у неё было так же. Она не хватала первый попавшийся черенок, не сажала что попало в любую землю. Она ждала свой сорт. После школы к ней клинья подбивал парень из их же деревни, бойкий, весёлый, но пустой внутри, как трухлявый орех. Аграфена отказала. Потом приезжал городской ухажёр, привозил конфеты, звал в ресторан, но когда увидел, что Аграфена в огороде с утра до ночи, скривился и исчез. И она рада была — сорняк выпололся сам. А один пришёл тихо. Приехал в село учителем биологии, молодой специалист, тощий, очкастый, городской совсем. Звали его Сергей. Он сначала просто ходил мимо сада, смотрел, как Аграфена работает, завидовал. Потом осмелел, попросил черенков для школьного участка. Аграфена дала, но смотрела строго: что сделает? Сергей черенки посадил, ухаживал за ними, книжки читал, совета спрашивал. И так, незаметно, стал своим в этом саду. Он не лез в душу, не пытался её переделать, не звал в город. Он просто был рядом, помогал, советовался, учился. Аграфена приглядывалась два года. А потом поняла: прижился черенок. Можно и в свой сад пересаживать, на самое хорошее место. Теперь они вместе сад растят, и он у них ещё краше стал.
История шестнадцатая. Про Федосью и её корову.
Федосья души не чаяла в своей корове Зорьке. Поилица и кормилица была Зорька, молоко давала густое, жирное, на всю деревню славилась. Федосья с ней разговаривала, как с человеком, и Зорька понимала. Женихи на Федосью заглядывались: ладная, работящая, неленивая. Но Федосья всем говорила одно: «Мне мужик нужен такой, чтобы Зорьку мою полюбил. Не меня, а Зорьку. Потому что я без Зорьки — не я». Смеялись над ней мужики, крутили у виска: корову любить больше, чем бабу? А Федосья стояла на своём. Один жених, видный и богатый, пришёл свататься, а на Зорьку даже не взглянул, прошёл мимо, как мимо поленницы. Федосья отказала. Другой, попроще, зашёл в хлев, поморщился от запаха и сказал: «Продашь корову, заживём по-людски». Федосья и ему отказала. А третий пришёл, звали его Матвей, из дальней деревни, где пала корова и хозяйство разорилось. Он не свататься пришёл, а работу искал. Федосья взяла его на подёнщину, сена накосить. И увидела, как Матвей с Зорькой разговаривает. Как гладит её, как сена свежего подкладывает, как имя её ласково шепчет. Зорька на него смотрела и не мычала, а будто улыбалась. Федосья тогда и поняла: вот он, её суженый. Не тот, кто её саму любит, а тот, кто её жизнь любит. Потому что корова — это и есть её жизнь. Поженились они тихо, и Зорька ещё много лет их молоком поила, а потом и тёлочек от неё оставили. Матвей так и остался с ними, в хлеву, с коровами, и был счастлив. И Федосья счастлива.
История семнадцатая. Про Лукерью и её дорогу.
Лукерья с детства мечтала уехать из деревни. Ей казалось, что там, за горизонтом, жизнь ярче, интереснее, люди умнее. После школы она умчалась в город, поступила в институт, выскочила замуж на первом курсе за шумного и весёлого парня. А через год вернулась. Одна, с чемоданом и пустыми глазами. Муж оказался пустым и жестоким, город — холодным и чужим. Мать не корила, приняла, обогрела. Лукерья долго отходила, работала в поле, молчала, смотрела в одну точку. А потом начала заново учиться видеть свою деревню. И увидела, что дороги здесь не пыльные и скучные, а живые, что небо здесь высокое, а люди — настоящие. Когда к ней снова начали присматриваться мужики, Лукерья не спешила. Она вспоминала свою городскую спешку и знала теперь её цену. Смотрела долго, пристально, изучала. Один был слишком шумный, другой слишком тихий, третий слишком жадный. А четвёртый, Илья, был ровно такой, как надо. Работал в лесничестве, жил один, тоже когда-то обжёгся в городе и вернулся. Они встретились глазами на сельском празднике и долго молчали. А потом Илья сказал: «Я никуда не спешу, Лукерья. Если захочешь — приходи. Если нет — подожду». И Лукерья поняла, что эти слова дороже всех городских серенад. Она не сразу пришла, через полгода. Но Илья ждал. И дождался. Теперь они вместе лес охраняют, и Лукерья знает: её дорога привела её туда, где и должна была закончиться с самого начала.
История восемнадцатая. Про Просковью и её время.
Просковья была часовым мастером. Странное занятие для деревни, но от отца досталось дело, и она его любила. Сидела в своей избушке, копошилась в крошечных механизмах, возвращала к жизни старые ходики и современные будильники. И время она чувствовала по-особенному. Говорила: «Время — оно не в часах, оно в нас. И торопиться с ним нельзя, потому что каждая минута потом аукнется». Когда ей стукнуло двадцать пять, мать запричитала: «Все девки давно при мужиках, а ты всё с шестерёнками возишься!» А Просковья отмахивалась: «Моё время ещё не пришло». Женихи захаживали, но Просковья смотрела на них сквозь увеличительное стекло, как на механизмы. Один заводился быстро и громко, а через месяц останавливался. Другой тикал ровно, но внутри была пустота. Третий вообще спешил, как секундная стрелка, суетился, ничего не успевая. А четвёртый пришёл и сел на лавку. Сидел молча, смотрел, как она работает. Просидел так месяц, другой. Приходил после своей работы в кузнице, садился и молчал. Просковья косилась на него, но не прогоняла. Потом как-то взяла его руку, большую, мозолистую, и приложила к своим часам. Рука дрогнула, но часы не сбились. Тогда она поняла: этот не сломает механизм. Не будет дергать, торопить, ломать. Будет тикать в такт. Его звали Кузьма, он был кузнец, и у них оказалось много общего: он тоже умел работать с металлом тонко, тоже не спешил, тоже понимал цену каждой минуте. Они поженились, когда Просковье было уже за тридцать. И живут до сих пор в ладу, потому что часы у них в доме идут ровно, не спеша и не отставая.
История девятнадцатая. Про Устинью и её ниву.
Устинья слыла в деревне лучшей жницей. Как выйдет в поле с серпом, так за ней только поспевай — снопы ровными рядами ложатся, ни одного колоска не пропадёт. И в жизни она была такая же: всё делала основательно, на совесть, ничего не упуская. Когда подруги выскакивали замуж, она только качала головой: «Рано вам ещё, девки. Ниву жизни не вспахали, не засеяли, а уже жать собираетесь». Подруги обижались, а Устинья не обижалась, она правду говорила. Она сначала выучилась на агронома, потом объездила полстраны по распределению, набралась опыта, вернулась в родной колхоз главным агрономом. И только тогда, когда её нива — поля родные — заколосилась так, что дух захватывало, она посмотрела вокруг и увидела его. Он приехал к ним главным инженером, мужик уже немолодой, вдовец, с двумя детьми. Звали его Игнат. Он не ухаживал красиво, не пел серенад. Он просто делал своё дело: чинил технику, ладил с людьми, помогал, где мог. Устинья смотрела на него и видела, что он тоже свою ниву вспахал, и не одну. Что он не перекати-поле, а корнями врос в землю. Что дети у него хорошие, работящие. И однажды на поле, среди высокой пшеницы, она подошла к нему и сказала: «Игнат, а не соединить ли нам наши нивы? Вместе легче будет». Игнат удивился, обрадовался и согласился. Сыграли свадьбу тихо, и с тех пор их нивы только растут, и урожаи всё выше.
История двадцатая. Про Фёклу, которая всё знала заранее.
Была в деревне старуха Фёкла, которую все считали колдуньей. Но никакой колдуньей она не была — просто знала людей. Прожила долгую жизнь, насмотрелась на чужие судьбы, набралась мудрости. К ней приходили девки советоваться: выходить или не выходить замуж. Фёкла смотрела на жениха, на невесту и говорила: «Не торопись. Этот не твой. Или этот твой, но погоди, дай ему вызреть». И никогда не ошиблась. Многие её слушали, многие нет. Кто не слушал, тот потом локти кусал. Пришла к ней однажды внучка соседская, Глаша, вся в слезах: «Бабка Фёкла, Витька из седьмой бригады замуж зовёт. Люблю страсть, аж дрожу. Идти?» Фёкла посмотрела на неё поверх очков, вздохнула: «Любовь любовью, Глаша, а жить-то чем будете? У Витьки ветер в голове, гулянки на уме. Ты сначала погоди, посмотри, как он весной сеять будет, как летом сено косить, как осенью урожай убирать. Пройди с ним круг годовой, тогда и решай». Глаша не послушалась, убежала, обвенчалась тайком. А через год вернулась к матери с дитём и синяками. Фёкла не сказала: «Я же говорила». Только погладила по голове и велела трав от синяков заварить. Потому что знала: каждая сама должна свою шишку набить, чтобы научиться. Но те, кто слушал, — тех уберегла. И передавала она эту науку всем: не спешите, девки. Земля торопыг не любит, и жизнь не любит.