Времена СССР, маленький приморский город. Тротуары вымощены крупной бетонной плиткой, кое-где просевшей после дождей. Вдоль улиц, на радость прохожим, буйно цвели розы — красные, чайные, кремовые, наполняя тяжелый соленый воздух сладковатым ароматом. По набережной чинно прогуливались нарядно одетые люди; старушки на скамейках обсуждали проходящих, а парочки с мороженым в руках глазели на корабли в порту.
В квартире Лиды окна были распахнуты настежь. Легкий ветерок колыхал тюль, донося запах цветущего разнотравья с бульвара. В центре комнаты, словно капитанский мостик, стоял стол, который ломился от деликатесов — копченая скумбрия прямо из плавок, картошка, посыпанная укропом, салат оливье в хрустальной салатнице и графин с настойкой. Лида всё приготовила сама, выставив лучшее, что припасла за три месяца. Всё уже было готово к встрече мужа Анатолия. Его траулер сегодня ошвартовался в родном порту.
Этот подвижный чернявый мужичок, среднего роста, с цепкими рабочими руками, ходил в море сварщиком. Но на судне его ценили за «золотые руки»: если надо, он мог и моториста подменить, и палубного матроса. Сменщик был от бога. Деньги он приносил неплохие, и жена была довольна своей жизнью. Дочь-школьница училась без троек и не доставляла хлопот, помогая по дому.
Сама Лида работала медсестрой в ясельной группе детского сада — с выбором работы в их городе было туго. Внешностью она не выделялась: невысокого роста, с нехитрой завивкой на русых волосах и спокойным взглядом серых глаз. Из-за плоскостопия она немного переваливалась при ходьбе, но это не слишком бросалось в глаза, скорее придавало её походке что-то утиное, домашнее.
Вечером того же дня собрались гости. Среди прочих пришла и племянница Лиды, дочь её старшего брата, Марина. Она была ядрёная, рослая, статная, с пятым размером бюста, туго обтянутым модным импортным джемпером. Марина улыбалась томно и называла себя «энергичной женщиной». Муж её был подкаблучником и сидел дома с их дочкой-дошкольницей, пока Марина «выходила в свет». Сама она не работала, предпочитая проводить время с подругами, вечно ищущими приключений на свои головы.
В тот вечер Толик был особенно весел. Лида краем глаза заметила, как его рука скользнула под стол и накрыла полное, тугое колено Марины. «Теснота, наверное, или случайно», — подумала она и тут же забыла.
Обычно после возвращения мужа Лида с Анатолием целыми днями не вылезали из постели. Так было и в этот раз. Дочку отправили к бабушке, Лида заранее взяла на работе отгулы — женам моряков в этом не отказывали.
Солнце ярко осветило стены спальни, супруги нежились в кровати и разговаривали. Лида, счастливо смеясь, спросила:
— Ты что, как с голодного края?
— Конечно, с голодного! — хмыкнул он, закуривая «Приму». — Три месяца воздержания — это тебе не шутки! Это вам, женщинам, всё равно. Вон, к Нинке-буфетчице у нас не все ходили, но она деловая. Она только с женатыми имела дело! У неё там своя такса. С женатиков легче деньги за услуги стрясти — можно шантажом припугнуть. Она сейчас у трапа будет караулить своих должников. У неё, глядишь, заработок больше моего окажется! Хорошо, что я никому не должен.
Лида насторожилась, но виду не подала.
— А ты? — спросила она с хитринкой. — Неужели ни разу не захотелось сходить? Она красивая?
— Нинка-то? Да ты что! — Толик выпустил дым. — Она не в моём вкусе: худая, кость-кость. Да и вообще... Нужно иметь дело с чистой женщиной, которую знаешь и уважаешь. Как ты думаешь?
Его вопрос повис в воздухе. Лида не ответила, переваривая. Кого это он называет «чистой»? Она прогнала тревогу, вспомнив их молодость. Как они начинали в коммуналке, как он носил её через лужи на руках. Счастливое время!
Анатолий уже месяц был дома, готовился к новому рейсу. Лида однажды забежала домой в обед, в неурочное время. Открыв дверь своим ключом, она сразу услышала странные звуки. Из спальни доносились приглушённые, но откровенные вопли — их она узнала бы из тысячи. Это был голос её племянницы Марины.
В Лиде проснулся не гнев, а холодный азарт охотника. Она бесшумно подошла и рванула дверь на себя. Картина маслом: эти двое отпрянули друг от друга, чуть не намочив штаны от неожиданности. Лида, побледнев так, что веснушки проступили на лице, прошипела:
— Теперь понятно, какую «чистую» ты имел в виду! Родственницу, значит?!
Анатолий засуетился, натягивая штаны:
— Марине стало нехорошо, она прилегла на диван! Я делал ей массаж, спина затекла! Ничего не было!
Племянница, подобрав с пола своё роскошное бельё, шустрым кабанчиком шмыгнула в коридор и унесла ноги, как говорится, по добру, поздорову.
Лида не переставала возмущаться:
— Ты у нас мужчина добрый и отзывчивый, но не до такой же степени! Почему-то другим дамам ты массаж не предлагаешь! Я ещё за столом заметила, что ты положил руку на её толстое колено, но думала — случайно! Я знаю, что она гулящая, до того уже были любители её роскошного тела! Но чтобы ты!
На следующий день у Лиды на работе всё валилось из рук. Перед глазами стояла та сцена. Она корила себя, что не заметила раньше. Но о разводе не думала — куда она пойдёт с дочкой на нищенскую зарплату медсестры?
А за три месяца до того, в море, Анатолий и сам не заметил, как оказался на грани. В тот рейс траулер попал в полосу штормов, и сутки напролёт команда не просыхала от воды и работы. Анатолий стоял у иллюминатора в столовой, когда Нинка-буфетчица, протискиваясь мимо с подносом, прижалась к нему всем телом.
— Толь, — шепнула она хрипловато, — починка аппарата? Или как? У меня в каюте тесно, но уютно.
Он отодвинулся, глянув на её острые локти и бледное лицо.
— Да ну тебя, Нин. Ты же знаешь, я не ходок по таким делам. И денег у меня лишних нет.
— А я с тебя денег не возьму, — вдруг тихо сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то настоящее. — Ты не как все. Ты работяга, на тебя посмотреть приятно. Полюбила я тебя, Толь. Просто так хочу, от души.
Анатолий опешил. Нинка всегда была расчётливой, крутила романы с механиками и старпомами за «услуги и презенты», а тут — на тебе, бесплатно, да ещё и любовь. На мгновение он представил её худые руки, представил, как потом она будет смотреть на него с укором или, хуже того, расскажет жене. Вспомнил уютный дом, улыбку Лиды.
— Извини, Нин, — буркнул он, берясь за дверцу шкафа с инструментами. — Я человек старомодный. Мне свою жену надо любить. Или никого.
Нинка вздохнула, поправила халат и ушла, оставив за собой запах дешёвых духов и горечи.
В тот момент Анатолий даже гордился собой. Устоял, не поддался на уговоры. «Вот она, сила характера», — думал он, возвращаясь в кубрик. А потом был приход в порт, радостная встреча, пьянка с роднёй и пухлое колено Марины под столом, которое он вдруг ощутил своей ладонью. Почему-то тогда, в тот вечер, его принципы дали слабину. Нинка была чужая и опасная. А Марина — своя, тёплая, доступная, пахнущая домом и чем-то запретным, что оказалось сильнее совести.
Сейчас, лёжа на продавленном диване в пустой квартире после скандала, он смотрел в потолок и думал: «И зачем я это сделал? Нинку отшил, а тут... Дурак».
Лида же вечером сидела на кухне и смотрела в окно на розы, которые так и цвели, невзирая на людские драмы. Рядом стоял чемодан Анатолия. Он уходил в рейс завтра. Мириться она не пошла. Но и не выгнала. Жизнь продолжалась, и нужно было как-то жить дальше.
***
