Он говорил семь минут. Тихомиров не прерывал. Потом дверь открылась. Восемь человек вышли с поднятыми руками. Заложники, живые, невредимые, выбежали следом. Женщина плакала. Дети прижимались к ней и тряслись. Тихомиров подошел к Сергею, долго смотрел, потом сказал:
— Пойдем в штаб, нам надо поговорить.
После этого все изменилось. Его перевели в особую группу, без названия, без документов, без официального статуса. Формально он числился в разведке, фактически выполнял другую работу – переговоры. В Грозном было множество ситуаций, когда силовое решение было возможно, но нежелательно. Заложники в больницах, школах, жилых домах. Блокпосты, которые можно обойти, но лучше договориться. Мелкие отряды, которые готовы сложить оружие, но боятся расстрела. Для всего этого нужен был человек, который умеет говорить. Сергей стал этим человеком. Его учили, но большую часть он знал сам, интуитивно. Как строить фразы? Как использовать паузы? Как менять тембр и ритм в зависимости от собеседника? Как слушать не слова, то, что за словами, страх, надежду, отчаяние, гордость? Как находить слабое место и давить на него, мягко, почти незаметно?
К апрелю 1995 года его голос узнавали по рации. Боевики дали ему прозвище «Овс», что на чеченском означало «Голос». Когда в эфире появлялся «Овс», многие предпочитали слушать, потому что знали: если «Овс» перестанет говорить, придут другие. И тогда уже не будет ни переговоров, ни выбора. Он вывел из-под огня больше двухсот заложников. Он добился сдачи одиннадцати блокпостов без единого выстрела. Он уговорил четыре мелких отряда сложить оружие.
Но была и другая сторона. Не все соглашались, не все слушали. Были те, кто отвечал на его голос автоматными очередями. Были те, кто смеялся и убивал заложников, пока он говорил. Были те, кто говорил «да» и стрелял, когда он приближался. Каждый такой случай что-то менял в нем. Каждый отказ, каждый провал, каждая смерть откладывались где-то внутри, в темном месте, куда он старался не заглядывать. И тогда «Голос» замолкал. Когда переговоры срывались, Сергей шел сам, без рации, без слов, с автоматом, с ножом, с голыми руками. Он входил в подвалы, в разрушенные здания, в укрепленные точки и выходил один. Или почти один. Об этом не писали в рапортах, об этом не говорили, но знали все: «Голос» говорит — слушай, «Голос» замолчал — беги.
Май девяносто пятого года. Операция, которую он запомнил навсегда. Школа номер сорок семь на окраине Грозного. Трехэтажное здание с выбитыми стеклами и изрешеченными стенами. Внутри группа боевиков, человек пятнадцать-двадцать. И двенадцать заложников. Учителя и дети, которых не успели эвакуировать. Командир боевиков, человек по имени Ахмед, позывной «Волк», был известен своей жестокостью. Он уже убил троих заложников в других ситуациях. Он не велся на переговоры. Он не верил никому. Но командование приказало попробовать.
Сергей говорил с ним три часа. По рации, через мегафон, через разбитое окно. Он использовал все, что знал. Все приемы, все техники, весь свой талант. Он говорил о семье Ахмеда. У того была жена и четверо детей. Он узнал это из разведданных. Говорил о будущем, о том, что война закончится, что можно будет вернуться домой. Говорил о чести, о том, что убивать детей не война, а позор. Три часа. В конце третьего часа Ахмед ответил. Он сказал:
— Ты хорошо говоришь, Овс. Но я не верю ни одному твоему слову. И чтобы ты знал, сейчас я убью одного ребенка. Потом еще одного. И так, пока вы не уйдете.
Сергей услышал выстрел. Потом крик. Детский, тонкий, страшный. Он положил рацию. Положил мегафон. Снял бронежилет. В нем труднее двигаться. Проверил автомат, нож, пистолет.
— Лейтенант, — сказал Тихомиров, — отставить.
Сергей не ответил.
— Жигалов, я приказываю, отставить.
Сергей пошел к школе. Он вошел через черный ход, заранее изучил план здания. Коридор, лестница, второй этаж. Первый боевик у окна, спиной к двери. Сергей убил его ножом, бесшумно, в две секунды. Второй в классе справа, за перевернутой партой. Три выстрела, два попадания. Третий выбежал на шум. Автоматная очередь в коридоре. Сергей упал, откатился, выстрелил снизу. Попал в колено, потом в голову. Дальше он не помнил деталей. Только движения, только цели, только звуки выстрелов и крики. Его ранили дважды — в плечо и в бедро. Он не заметил. Когда он добрался до актового зала, где держали заложников, там оставалось четверо боевиков. И Ахмед. Ахмед держал девочку лет восьми, прижимал ее к себе как щит, пистолет у виска. Остальные дети и учителя сидели у стены, связанные с кляпами во ртах. Один ребенок лежал на полу, неподвижно, в луже крови.
— Стой, — сказал Ахмед, — брось оружие.
Сергей стоял в дверях. Автомат пустой, последний магазин расстрелян в коридоре. Пистолет, три патрона. Нож на поясе.
— Овс, — сказал Ахмед, и в его голосе было что-то похожее на уважение. — Ты хорошо дерешься, но ты один, а нас пятеро. Уходи.
Сергей молчал.
— Уходи, — повторил Ахмед. — И девочка будет жить.
Сергей смотрел на него. Смотрел на девочку, бледную, трясущуюся, с огромными от ужаса глазами. Смотрел на тело ребенка на полу. И заговорил. Но не так, как говорил раньше. Ни мягко, ни убедительно, ни с паузами и модуляциями. Он заговорил так, как никогда раньше. Низким, ровным, абсолютно пустым ««Голос»»ом.
— Ахмед, — сказал он, — ты умрешь сегодня. Это не угроза. Это факт. Ты умрешь. Здесь, в этом зале, через несколько минут. Вопрос только в том, как. Можешь умереть быстро. Отпустишь девочку, бросишь оружие, и я убью тебя чисто, без боли. Или можешь умереть медленно. Я могу сделать так, что ты будешь умирать очень-очень долго. Я умею. Я научился.
Пауза.
— Ты блефуешь, — сказал Ахмед, но ««Голос»» его дрогнул.
— Нет. Посмотри на меня. Посмотри в мои глаза. Ты видишь блеф?
Ахмед посмотрел. Сергей не знал, что тот увидел. Не хотел знать. На руках Ахмеда рука с пистолетом медленно опустилась. Девочка вырвалась, побежала к стене, к другим детям. Ахмед стоял, глядя на Сергея. Потом поднял пистолет не на Сергея, на себя. И выстрелил. Остальные четверо сдались без боя. Сергей вывел заложников. Одиннадцать живых, один мертвый. Потом упал на колени у входа в школу, и его рвало кровью, и он думал: это конец. Дальше так нельзя. Но дальше было. Еще пять лет. Еще десятки операций. Еще сотни переговоров, успешных и не очень. «Голос», который спасал. «Голос», который убивал. «Голос», который медленно сжигал его изнутри.
В 2000 году он написал рапорт об увольнении. Его не хотели отпускать. Уговаривали, предлагали, угрожали. Он молчал. Просто молчал и ждал. В конце концов, отпустили. Без наград, без документов, без прошлого. Человек, которого не существовало. Сергей Жигалов вышел из ворот воинской части в марте 2000 года.
Ему было тридцать лет. Денег — жалование за последний месяц. Планов никаких. Только одно желание. Никогда больше не использовать голос. Семь лет он держал это обещание. До сегодняшней ночи. В коровнике пахло гнилью и старым бетоном. Сергей открыл глаза, возвращаясь из воспоминаний. Руки затекли. Пластиковые стяжки врезались в запястье, перекрывая кровоток. Он осторожно пошевелил пальцами, восстанавливая чувствительность. Боль была хорошим знаком, значит, некроза пока нет. Костя по-прежнему сидел в углу, но теперь он не смотрел на пленника. Он смотрел в пол, обхватив голову руками, и плечи его мелко подрагивали.
***
— Костя, — сказал Сергей негромко.
Парень вздрогнул, поднял голову. Глаза красные, мокрые.
— Что? Сколько времени?
Костя посмотрел на телефон.
— Три часа ночи.
— До рассвета. Три-четыре часа.
— И что?
— Ничего. Просто считаю.
Костя шмыгнул носом, вытер лицо рукавом. Обрез лежал рядом на ящике, он даже не держал его в руках.
— Плохой охранник.
— Или хороший человек, попавший не туда.
— Ты не спишь, — сказал Сергей.
— Тебе какое дело?
— Никакого. Просто вижу.
Пауза. Потом Костя спросил:
— Откуда ты знал про Чалова? Про его сестру, племянника?
— Я не знал.
— Как это не знал? Ты назвал имена, адреса?
— Я угадал.
— Угадал?
— Не совсем. — Сергей помолчал, подбирая слова. — Это сложно объяснить. Я слышу людей. Ни мысли, ни точную информацию. Скорее, интонации, паузы, то, как они двигаются, как дышат. И иногда просто понимаю вещи. Не знаю откуда. Оно приходит само.
Костя смотрел на него недоверчиво.
— Это как экстрасенсорика, что ли?
— Нет, это... — Сергей поискал слово и не нашел. — Это просто внимание, очень сильное внимание к людям. Я много лет учился слушать.
— Зачем?
— Работа была такая.
— Какая работа?
Сергей не ответил. Костя помолчал, потом спросил:
— А про меня ты тоже что-то слышишь?
Сергей посмотрел на него внимательно, без осуждения.
— Слышу, что тебе страшно. Слышу, что ты не хочешь здесь быть. Слышу, что у тебя болит. Не физически, внутри. Ты сделал что-то, чего не можешь себе простить. Мне сегодня. Раньше. И носишь это с собой.
Костя побледнел.
— Откуда ты...
— Слышу.
Тишина. Только ветер снаружи. Он усилился, завывал в щелях полуразрушенной крыши.
— Год назад, — сказал Костя вдруг, тихо, почти шепотом. — Был мужик один. Мы его... Чалый сказал, что он сдал кого-то ментам, что его надо проучить. Я думал, просто побьем и отпустим, а они... — Он замолчал, сглотнул. — Он умер. Там, в багажнике. Задохнулся. Его в багажнике везли, а он... У него астма была. Никто не знал.
Сергей молчал.
— Я не бил его, — продолжал Костя. — Только держал. Но я был там. Я мог сказать «хватит». Мог открыть багажник. Мог. Но не сделал.
— Нет. И с тех пор не можешь спать.
Костя поднял на него глаза.
— Откуда ты знаешь?
— По глазам вижу. Потому как ты сидишь. Потому как держишь обрез, словно он сжигает. Ты не убийца, Костя. Ты просто человек, который оказался в неправильном месте и сделал неправильный выбор.
— И что теперь?
— Теперь выбирай снова.
Снаружи раздались шаги. Второй охранник обходил периметр. Костя схватил обрез, направил на Сергея.
— Молчи, — прошипел он.
Шаги приблизились, потом удалились. Скрипнула дверь в другом конце здания. Охранник зашел погреться, наверное. Костя опустил обрез.
— Что ты имеешь в виду выбирать снова?
— То, что сказал. Через несколько часов они вернутся. Мызников решил, утром меня убивают. Я ненужный свидетель. Ты будешь при этом?
— Я...
— Будешь держать? Как того мужика с астмой?
— Нет.
Костя вскочил, обрез звякнул о бетон.
— Нет, я не...
— Тогда у тебя есть выбор.
Костя стоял посреди коровника, тяжело дыша. В свете переносной лампы его лицо выглядело совсем детским, круглое, испуганное, с темными кругами под глазами.
— Я не могу тебя отпустить, — сказал он. — Чалый убьет меня. Мызников убьет.
— Не убьют, если ты исчезнешь.
— Куда я исчезну?
— К матери, в Саратов.
Костя застыл.
— Откуда ты...
Он осекся.
— Ты опять слышишь?
— Ты сам сказал раньше. Мать в Саратове, ей нужен инсулин. Ты посылаешь деньги. Уезжай. Садись на первый автобус, первый поезд и уезжай. На автовокзал, на железнодорожный, куда угодно. Главное — уезжай из региона.
— А ты?
— Я разберусь.
Костя стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел потерянным. Ребенок, которого выпустили из клетки, но который не знает, куда идти.
— Спасибо, — сказал он вдруг.
— За что?
— За разговор.
Сергей посмотрел на него.
— Иди, Костя. Живи.
Парень кивнул и вышел в темноту. Сергей слушал его шаги, торопливые, нервные, пока они не стихли вдали. Потом он поднял обрез, проверил патроны. Два. Негусто. Нож на поясе у Кости забрал, значит. Ладно. Он огляделся. Коровник был большой, в советские времена здесь держали голов сто, не меньше. Ржавые стойла, провалившаяся крыша, мусор на полу. Единственный источник света — переносная лампа на аккумуляторе. Окна заколочены, но криво, между досками, щели. Пристройка слева. Он видел ее, когда его вводили. Маленькая кирпичная с жестяной крышей. Дверь деревянная, старая. Сергей бесшумно двинулся к выходу.
Тело вспоминало старые навыки, как ставить стопу, как распределять вес, как дышать. Медленно, неглубоко, чтобы не создавать пар в холодном воздухе. Он выскользнул наружу. Ночь была темная, беззвездная, луна пряталась за тучами. Ветер нес запах мокрой земли и дыма из пристройки. Сергей обогнул здание, прижимаясь к стене. Окно пристройки маленькое, грязное, но светится изнутри. Он осторожно заглянул. Внутри — Витёк. Мужик лет тридцати, крупный, с бритой головой. Сидит у буржуйки, греет руки. Макаров лежит на столе. Рядом — бутылка водки и пачка сигарет.
Сергей оценил расстояние. От окна до двери три метра, от двери до стола два. Витёк сидит к двери спиной. Он подошел к двери. Взялся за ручку, она не заперта. Медленно, по миллиметру, потянул на себя. Скрипа нет. Шаг внутрь. Еще один. Витёк что-то бормочет себе под нос, не слышит. Сергей ударил его сзади, прикладом обреза в основание черепа. Точно, без замаха, с расчетом. Витёк обмяк и упал со стула. Сергей проверил пульс, живой, просто без сознания. Забрал Макаров, проверил магазин, шесть патронов, лучше. Он связал Витька его же ремнем, заткнул рот тряпкой.
Потом сел у буржуйки, вытянул руки к теплу. Пальцы были ледяные, плохо слушались. Он закрыл глаза и начал думать. Мызников приедет утром. С ним, скорее всего, Чалый и остальные. Минимум пятеро, может, больше. У них стволы, машины, преимущества. Уходить можно. Но тогда что? Мызников не остановится. Он найдет Тамару, пекарню, всех, кто связан с грузом. Будет выбивать информацию, искать виноватых. Ланцов расскажет все, что знает от страха. И все это из-за него, Сергея, из-за того, что он оказался не в том месте в не то время. Уходить нельзя. Значит, заканчивать.
Он открыл глаза. В отблесках огня буржуйки его лицо выглядело неживым, резкие тени, пустой взгляд. «Голос» проснулся. И «Голос» не собирался снова молчать. В это же время, в тридцати километрах от коровника, Тамара Степановна Гнездилова не могла уснуть. Она лежала на своей широкой кровати, в маленьком доме за пекарней, смотрела в потолок и думала о Серёже. Он не вернулся с маршрута. Такого не случалось ни разу за семь лет. Ни разу. Сергей Жигалов был надежен, как восход солнца. Он мог не разговаривать неделями, мог смотреть сквозь людей, будто их нет. Но он никогда не опаздывал. Она звонила ему восемнадцать раз. Телефон недоступен. В десять вечера она позвонила в полицию. Дежурный сказал:
— Подождите до утра, может, сломался где-то на трассе. Мужик взрослый, справится.
Она хотела кричать на него, но сдержалась. «Кричи, не кричи, толку не будет». В одиннадцать она позвонила Олегу Ланцову. Олег взял трубку с третьего раза. Голос у него был странный, сдавленный, нервный.
— Алло?
— Олег, это Тамара Степановна. Сергей не вернулся. Ты его не видел?
Пауза. Слишком длинная.
— Нет, Тамара Степановна, не видел. Он выехал утром, как обычно. Маршрут стандартный.
— Ты ничего не знаешь?
— Нет, ничего.
— Может, сломался где-то?
— Я уже слышала эту версию.
— Ну, не знаю тогда. Извините, мне надо, я перезвоню.
И повесил трубку. Тамара сидела с телефоном в руке и думала. Она была не дура, пятьдесят восемь лет, сорок из которых провела в бизнесе, сначала на рынке, потом с пекарней. Она видела всякое. Она знала, как звучит ложь. Олег врал. Она вспомнила последние недели. Олег нервничал, путался в накладных, уходил курить по десять раз за смену. Один раз она видела его у склада с каким-то мужиком, крупным, с бритой головой и наколками на руках. Они говорили о чем-то, и Олег выглядел испуганным. Она не стала вмешиваться тогда. Чужие дела, чужие дела. Но теперь... Тамара встала, оделась, вышла во двор. Машина, старая Нива, стояла у забора. Она села за руль и поехала к Олегу. Он жил на окраине станицы, в съемной квартире над магазином. Тамара поднялась по скрипучей лестнице, постучала. Дверь открылась не сразу. Олег стоял на пороге, помятый, бледный, с трясущимися руками.
— Тамара Степановна, что вы здесь?
— Впусти меня.
— Я поздно уже, может, впусти.
Он посторонился. Тамара вошла, огляделась. Маленькая квартира, комната и кухня, грязная посуда в раковине, пустые бутылки на столе. Олег явно пил, и пил много.
— Рассказывай, — сказала Тамара, садясь на единственный стул. — Все, с самого начала.
— Я не понимаю, о чем…
— Олег. — Она посмотрела ему в глаза. — Я знаю тебя пять лет. Ты нормальный парень, но слабый. Ты влез во что-то, и Сергей пропал из-за тебя.
Он молчал. Потом сел на кровать, обхватил голову руками.
— Я не хотел. Я думал просто провезти.
Тамара слушала молча. Лицо ее становилось все темнее.
— Сергей отказался?
— Да. Я просил его. Он сказал нет. Тогда я положил сам. Ночью, перед выездом. Думал, на маршруте заберут, он даже не заметит. Но заметили не те, кто надо. — Олег поднял голову. Глаза мокрые. — Откуда вы знаете?
— Догадалась. Кто такой Мызников?
— Бизнесмен, местный. Он разное делает. Лекарства, алкоголь левый, еще что-то. У него люди есть, серьезные.
— И они взяли Сергея?
— Наверное, я не знаю точно. Мне никто не звонил.
Тамара встала.
— Адрес Мызникова.
— Что?
— Адрес, где он живет.
— Тамара Степановна, вы что? Нельзя к нему соваться. Это не те люди, с которыми...
— Адрес.
Олег смотрел на нее, маленькую седую женщину с тяжелым взглядом. И что-то в ее глазах заставило его замолчать.
— Поселок Солнечный, — сказал он тихо. — За городом, дом на холме. Большой такой, с кирпичным забором. Его все там знают.
— Хорошо. Что вы собираетесь делать?
— Не твое дело.
Она пошла к двери, но остановилась на пороге.
— Олег, завтра утром ты соберешь вещи и уедешь отсюда. Далеко. И никогда не вернешься. Но ты предал человека, который тебе доверял. Ты предал меня. Если Сергей погиб, это на твоей совести. Живи с этим, как хочешь, но не здесь.
Она вышла, не оглядываясь. В машине она сидела несколько минут, глядя в темноту. Руки тряслись. От злости, от страха, от чего-то еще. Она не знала, что делать. Полиция. Мызников наверняка имеет там своих. Ехать самой? И что, умереть вместе с Сережей? Она достала телефон. Подумала. Потом набрала номер.
— Алло. Митрич? Это Тамара. Прости, что поздно. Мне нужна помощь.
На другом конце провода помолчали.
— Что случилось?
— Долго объяснять. Ты можешь приехать? Сейчас?
— Да. Буду через двадцать минут.
Митрич, Андрей Дмитриевич Сушков, был старым другом ее покойного мужа. Шестьдесят два года, бывший участковый, сейчас на пенсии. Он знал всех в районе, и все знали его. Когда он приехал, Тамара рассказала ему все. Митрич слушал молча, покусывая ус.
— Мызников, — сказал он, когда она закончила. — Знаю такого. Скользкий тип. Официально бизнесмен, торгует стройматериалами. Неофициально много чего. До сих пор не посадили, потому что умеет откупаться.
— Сергей у него?
— Если твой экспедитор не врет, скорее всего.
— Можешь помочь?
Митрич помолчал.
— Тамара, я на пенсии. У меня нет ни полномочий, ни оружия, ни людей. Если туда соваться, это должна быть полиция. Официально.
— Полиция не поможет. Ты сам сказал. Он откупается. Тогда что ты предлагаешь?
Тамара не ответила. Она смотрела в окно. На темную улицу, на редкие фонари, на силуэт церкви вдалеке.
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Но я не могу просто ждать.
Митрич вздохнул.
— Ладно. Я позвоню одному человеку. Он работает в областном управлении. Честный мужик. Может, сможет что-то сделать. Неофициально.
— Спасибо.
— Не благодари пока.
Он достал телефон и вышел на крыльцо. В то же время в загородном доме Игоря Мызникова зазвонил телефон. Мызников сидел в своем кабинете, большой комнате с дубовым столом, кожаным креслом и портретом его самого на стене. Он пил виски, хороший, шотландский, двадцать пять лет выдержки, и думал о водителе с пустыми глазами. Что-то было в этом Жигалове, что-то неправильное. Он взял трубку.
— Слушаю.
— Игорь Семенович, это Кравцов. Пробил вашего человека.
Кравцов был бывший мент, теперь работал в частной охранной конторе. Имел доступ к базам, за определенную плату.
— И...
— Жигалов Сергей Алексеевич, семьдесят восьмого года рождения. Уволен из вооруженных сил в 2000 году. Это я знаю. Подразделение. Засекречено.
— Что значит «засекречено»?
— Значит, секретно. Гриф такой, что я даже близко подойти не могу. Только пометка «разведывательное управление». И все.
Мызников замолчал. «Разведывательное управление». Это могло быть что угодно, от штабной работы до чего-то совсем другого.
— Награды тоже засекречены, но, судя по косвенным данным, их много и серьезные. Что еще? Есть одна пометка, неофициальная. Я нашел ее в старых архивах еще девяностых годов. Позывной.
— Какой?
— «Голос».
Мызников молчал.
— Вам это что-то говорит? — спросил Кравцов.
— Нет, должно?
— Не знаю, но, если хотите совет, я бы с этим человеком не связывался.
— Почему?
— Потому что люди с такими грифами — это не обычные военные. Это другое.
Мызников повесил трубку. Долго сидел, глядя в стену. ««Голос»». Позывной. Разведка. Засекречена. Он вспомнил глаза водителя, пустые, спокойные, без страха. Вспомнил, как Чалый описывал его — он знал. Откуда-то знал. Нехорошее предчувствие шевельнулось внутри. Он набрал номер Чалова.
— Денис, это я. Как там?
— Все тихо. Сидит, молчит.
— Охрана?
— Двое. Костя и Витёк.
— Усиль. Возьми еще двоих и приезжай. Сейчас.
— Что случилось?
— Пробил водителя. Он... непростой.
— Непростой — это как?
— Военный, бывший, разведка. Детали засекречены.
Пауза.
— Разведка? — Голос Чалова изменился. — Это же серьезно?
— Серьезно, поэтому усиль охрану. И утром кончаем с ним, без разговоров. Понял.
— Понял.
Мызников повесил трубку. Допил виски. Посмотрел в окно. За стеклом была темнота, только где-то вдалеке светились огни поселка. Он не знал, что в этот момент в коровнике на окраине хутора охранники уже лежали связанными, а человек по имени Сергей Жигалов стоял в темноте, сжимая в руках Макаров, и смотрел в ту сторону, где жил Игорь Семенович Мызников. ««Голос»» проснулся. И он собирался поговорить.
Сергей стоял у буржуйки и смотрел на свои руки. Руки были спокойны. Ни дрожи, ни напряжения, просто руки, которые знали свою работу. Он держал Макаров так, как держал его тысячи раз. Указательный палец вдоль спусковой скобы, большой — на предохранителе. Хват плотный, но не жесткий. Тело помнило. Тело никогда не забывало. Витёк лежал на полу, связанный с кляпом во рту. Дышал ровно, значит, повреждений нет, просто отключен.
Сергей мог бы убить его. Это было бы проще, безопаснее, правильнее с тактической точки зрения. Мертвые не приходят в себя, не поднимают тревогу, не стреляют в спину. Но он не убил. Семь лет он не убивал никого. Семь лет он был обычным человеком, водителем хлебовозки, тихим мужиком, который возит батоны по деревням и играет в шахматы по переписке. Семь лет он строил стену между собой нынешним и собой прежним. И сейчас эта стена трещала.
Он вышел из пристройки в ночь. Ветер стих. Небо по-прежнему было затянуто тучами, но на востоке уже угадывалась бледная полоса. До рассвета часа три, может, два с половиной. Времени мало. Сергей огляделся, оценивая обстановку. Заброшенная ферма. Коровник. Главное здание. Пристройка справа. Полуразрушенный сарай слева. Силосная башня в пятидесяти метрах. За башней грунтовая дорога, ведущая к трассе. Машин не видно, но они должны быть где-то рядом. Бандиты на чем-то приехали. Он двинулся вдоль стены коровника, прижимаясь к кирпичной кладке. Шаги беззвучные. Он ставил стопу с носка, перекатывая вес, как учили когда-то давно. Дыхание ровное, неглубоко. Сердце — шестьдесят ударов в минуту. Он был спокоен. Страшно спокоен.
Внутри него шла война. Одна часть, та, что семь лет возила хлеб, кричала: «Уходи, беги, это не твоя война, ты заслужил покой». Другая часть, та, что замолкала, когда переговоры срывались, шептала: «Ты знаешь, что будет, если уйдешь. Мызников не остановится. Он найдет Тамару, найдет пекарню. Найдет всех, кто с тобой связан. И тогда кровь. Чужая кровь, которую можно было предотвратить». Он знал, кто победит. Знал с того момента, как произнес имя Чалова там, на трассе. Знал с того момента, как «Голос» проснулся. За углом коровника обнаружилась площадка, бывший загон для скота, теперь заросший бурьяном. На краю площадки стояли две машины, черный внедорожник, тот самый, на котором его везли, и серебристая Приора. В Приоре горел свет, за рулем кто-то сидел. Сергей замер, оценивая. Один человек в машине. Возможно, еще кто-то внутри коровника. Он не проверял, когда выходил. Чалый сказал, что уезжает, но мог оставить людей. Нужно быть осторожным.
Он обогнул площадку по дуге, прячась за остатками забора. Приблизился к Приоре сзади. Человек за рулем слушал музыку. Глухие басы доносились через закрытые окна. Не слышит ничего вокруг. Плохая привычка для охранника. Сергей подкрался к водительской двери. Одним движением рванул ее на себя, схватил человека за шиворот и выдернул наружу. Тот, молодой парень, лет двадцати пяти, с испуганными глазами, попытался закричать, но Сергей ударил его в горло, точно, дозированно. Не убить, но вырубить «Голос». Парень захрипел, схватился за шею. Сергей повалил его на землю, заломил руку за спину.
— Сколько вас? — спросил он тихо.
Парень хрипел, пытаясь вдохнуть.
— Сколько?
— Трое, — выдавил тот. — Я и еще двое. В коровнике.
— Где Чалый?
— Уехал. Час назад. Сказал, вернется утром.
Сергей кивнул. Ударил парня в висок. Точно. Аккуратно. Тот обмяк. «Двое в коровнике. Витёк связан в пристройке. Этот здесь. Значит, внутри один». Он вернулся к коровнику. Дверь — та же, через которую он вышел. Он осторожно потянул ее на себя, заглянул внутрь. Тусклый свет от переносной лампы. Ряды ржавых стойл. Стул, к которому его привязывали, пустой. И человек у дальней стены, спиной к двери, справляющий нужду в угол. Сергей вошел бесшумно. Три шага. Пять. Семь. Человек застегивал штаны, не подозревая ничего. Удар в основание черепа. Человек упал. Сергей проверил. Живой. Без сознания. Связал его обрезками проволоки, которые нашел на полу. Забрал нож с его пояса. Хороший, с фиксатором, острый. Четверо нейтрализованы. Никто не убит.
Он стоял посреди коровника и чувствовал, как внутри что-то ломается. Та стена, которую он строил семь лет, она рушилась. Не с грохотом, не с болью. Просто исчезала, как лед под весенним солнцем. И за ней открывалось то, от чего он бежал. Он снова был «Голосом». Не водителем хлебовозки, не тихим мужиком из станицы Новопавловской. Он был тем, кем был всегда. Человеком, который говорил с теми, кто не хотел слушать. И когда слова не работали, делал то, что должен.
Он вышел наружу. Небо на востоке светлело. Рассвет близко. Скоро приедет Чалый. Скоро приедет Мызников. Скоро все закончится. Сергей сел в черный внедорожник, ключи торчали в замке зажигания, и поехал к дороге. Но не прочь от фермы. Он остановился в полукилометре, в низине за холмом, откуда была видна подъездная дорога. И стал ждать. Ждать он умел. Этому тоже учили, когда-то давно, в другой жизни. Терпение снайпера, терпение охотника, терпение человека, который знает, что добыча придет сама.
Через сорок минут на дороге появились фары. Две машины. Внедорожник впереди, за ним микроавтобус. Едут быстро, не таясь. Уверены, что все под контролем. Сергей выждал, пока они проедут мимо, потом завел двигатель и двинулся следом. Держался на расстоянии, без фар. В предрассветных сумерках этого было достаточно. Машины подъехали к ферме, остановились у коровника. Из внедорожника вышел Чалый. Сергей узнал его силуэт.
За ним еще двое с оружием. Из микроавтобуса высыпали еще четверо. Семеро. Многовато для прямой атаки. Но он и не собирался атаковать. Не сейчас. Он смотрел, как они входят в коровник. Слышал крики, ругань. Нашли связанных. Потом беготня, фонарики мечутся по территории, ищут его. Чалый вышел наружу, прижимая телефон к уху. Голос его даже на расстоянии был напряженным, злым.
— Ушел! Связал всех и ушел! Нет, я не знаю как! Костя пропал! Видимо, помог ему! Да, понимаю. Да. Ищем.
Он повесил трубку, обернулся к своим людям, начал отдавать приказы. Они разделились. Часть осталась на ферме, часть поехала на поиски. Сергей ждал. Прошел час. Небо окончательно посветлело. Холодное ноябрьское утро, низкие облака, запах мокрой земли. Поисковые группы вернулись ни с чем. Чалый ходил по площадке взад-вперед, курил одну сигарету за другой. Потом приехал еще один автомобиль. Черный Ленд-Крузер. Мызников. Сергей смотрел, как он выходит из машины. В том же кашемировом пальто, с тем же холеным лицом. Смотрел, как Чалый подходит к нему, что-то объясняет, разводит руками. Смотрел, как Мызников бледнеет от злости. Пора.
Он завел двигатель и медленно выехал из низины. Поехал прямо к ферме, не таясь, не скрываясь. Фары включены, скорость тридцать километров в час. Его заметили, когда он был в двухстах метрах. Закричали, забегали, схватились за оружие. Но он ехал спокойно, без угрозы, и это сбивало с толку. Он остановился в пятидесяти метрах от площадки. Вышел из машины, поднял руки. В правой — Макаров, в левой — ничего.
— Не стрелять! — крикнул Мызников. Голос у него был напряженный.
Сергей стоял, не двигаясь. Семеро вооруженных людей смотрели на него. Кто с удивлением, кто со страхом, кто с яростью. Чалый сжимал пистолет так, что костяшки пальцев побелели.
— Я хочу поговорить, — сказал Сергей. Голос ровный, спокойный. Голос, который когда-то останавливал войны. — Только поговорить.
Мызников смотрел на него долгих десять секунд. Потом сделал знак своим людям — опустить оружие.
— Говори, — сказал он.
Сергей медленно опустил руки. Макаров по-прежнему был в правой, но направлен в землю. Не угроза, просто напоминание.
— Не здесь, внутри.
— Почему?
— Потому что разговор будет долгим. И потому что твои люди нервничают. Нервные люди делают глупости.
Продолжение следует