Армия, которой не было, но которая должна была стать
Весна 1917 года. Америка объявила войну. А воевать-то, собственно, нечем и некому.
Армия США на апрель 1917-го – это смех сквозь слёзы. 127 тысяч солдат регулярной армии плюс около 180 тысяч нацгвардейцев (из них 80 446 человек на федеральной службе), разбросанных по всей стране. По численности – 17-е место в мире. Даже у Португалии армия была больше. Офицерский корпус – кучка людей, которые всю жизнь гоняли индейцев по прериям и понятия не имели, что такое позиционная война, пулемёты, траншеи и газы. Танков – ноль. Самолётов – 54.
И вот этой "армии" предстояло высадиться во Франции, остановить немецкое наступление и переломить ход мировой войны. Звучит как бред сумасшедшего, правда? Но именно это и произошло.
В чём же был секрет? В гигантской промышленной мощи, которая спала, но проснулась? В административном гении, который вдруг организовал хаос? Или в том, что американцы умеют учиться на чужих ошибках, не наступая на те же грабли, на которые наступили европейцы?
Давайте разбираться, как за 18 месяцев Соединённые Штаты создали с нуля современную армию, перебросили её через океан под носом у немецких подлодок и превратились из военного карлика в державу, которая решила исход войны. Начинать пришлось с самого главного – с людей.
Закон о выборочной службе
18 мая 1917 года. Вильсон подписывает "Закон о выборочной службе". Америка, страна, которая гордилась своей свободой и ненавидела всё, что пахнет милитаризмом, вводит всеобщую воинскую повинность. Впервые со времён Гражданской войны. И это сработало.
Почему не добровольчество? Ведь традиция-то была: испано-американская война, индейские кампании – всегда находились храбрецы, готовые идти воевать. Но Вильсон и его военный министр Ньютон Бейкер быстро поняли, что добровольцами эту войну не выиграть. В первый же день после объявления войны 73 000 мужчин вызвались добровольцами, но через шесть недель после призыва стало ясно, что ожидание новых добровольцев не соответствует планам по быстрой мобилизации вооруженных сил для отправки в Европу. Европа уже показала, что такое современная бойня – там нужны миллионы, а не десятки тысяч энтузиастов.
Призыв объявлялся "справедливым" и "демократическим". Регистрироваться должны были все мужчины от 21 до 30 лет (потом расширили до 18-45). Никаких исключений для богатых или образованных. Лотерея, твой номер выпал.
Оппозиция, конечно, была. Юджин Дебс, о котором мы говорили в прошлой статье, возмущался, что это "закон о порабощении рабочих". К концу войны на учет встало 24 миллиона человек. Из них призвали около 4 миллионов, из которых 2 млн были переброшены в Европу.
Но призвать – это полдела. А где их разместить? Где одеть, накормить, обучить? Лагеря для новобранцев росли как грибы – форт Льюис, форт Гордон, форт Дикс. Но в первые месяцы, конечно, было все сумбурно: палатки протекали, униформы не хватало, винтовки были учебные, а инструкторы сами не знали, что такое война. Но они учились, без осуждения, все когда-то бывает впервые.
Главное, что удалось сделать Вильсону – провести призыв как национальную идею. Местные комитеты, плакаты, патриотическая пресса – всё работало на то, чтобы убедить, что парни идут спасать мир для демократии.
К весне 1918-го у Америки была армия. И теперь, как перебросить эти миллионы через океан, где рыскают немецкие подлодки? Но об этом чуть позже.
Мобилизация экономики
Пока призывные комиссии стригли миллионы парней под одну гребёнку, американская экономика, оплот частного предпринимательства и свободного рынка, вдруг превратилась в централизованную машину, управляемую из Вашингтона.
Начнём с главного: война потребляла ресурсы в таких объёмах, о которых раньше не могли и мечтать. Сталь, медь, уголь, нефть, продовольствие – всё уходило в чёрную дыру Западного фронта. Рынок сам по себе не справлялся. Цены скакали, спекулянты наживались, армия сидела без сапог. И тогда Вильсон создал Совет национальной обороны и Управление военной промышленности (War Industries Board) в члены управления которых входил также Бернард Барух – финансист, банкир и человек, который умел считать деньги лучше, чем кто-либо в Вашингтоне.
Баруху дали определенные задачи, пик его влияния был на уже 1917 год. На посту председателя Военно‑промышленного комитета он обладал широкими полномочиями:
- контроль производства для военных нужд: распределение сырья, установление приоритетов выпуска продукции;
- регулирование цен: комитет имел право фиксировать оптовые цены на товары, чтобы предотвратить спекуляцию;
- координация между отраслями: обеспечение согласованной работы промышленности, транспорта и армии;
- оптимизация заказов: предотвращение дублирования контрактов и перерасхода средств.
К 1918 году американские заводы штамповали оружие такими темпами, что даже видавшие виды европейцы были в шоке.
Отдельная песня – продовольствие. Во главе с Гербертом Гувером, будущим президентом, было создано Управление по контролю за продуктами. Гувер ввёл "безмясной понедельник" и "беспшеничный четверг". Призывал экономить, чтобы сэкономить продукты для военных нужд. И знаете, народ экономил. Агитационные плакаты с укоризненными дядюшками Сэмами смотрели с каждого забора. И экспорт продовольствия в Европу вырос в разы.
Транспорт тоже национализировали. В декабре 1917-го Вильсон подписал указ о передаче железных дорог под контроль государства. Железные дороги не справлялись с возросшей нагрузкой, не обеспечивали своевременную доставку товаров для военной промышленности, а также бесперебойные поставки угля и другого топлива. Это приводило к "угольному голоду" и другим проблемам, включая смерти во время холодного рождественского сезона. В результате был создан орган управления – Администрация железных дорог США (USRA). Железнодорожники, естественно, взвыли, но война есть война. К весне 1918-го грузопоток на восток вырос вдвое. Некоторые меры, предпринятые USRA:
- стандартизация конструкций подвижного состава и паровозов;
- сокращение дублирующих пассажирских перевозок (было исключено более 250 поездов из расписания восточной железной дороги);
- ограничение услуг класса "люкс" и обложение их дополнительным налогом;
- предоставление приоритета поездам с углём для уменьшения нехватки топлива для локомотивов;
- объединение всего подвижного состава, терминалов, портовых сооружений и магазинов для уменьшения загруженности в Чикаго и Нью-Йорке;
- заказ более 100 000 вагонов и 1930 паровозов стандартизированных моделей.
Контроль над железными дорогами был возвращён их первоначальным владельцам 1 марта 1920 года в соответствии с Законом о транспортных перевозках (Transportation Act). При этом компаниям гарантировалась компенсация за использование их активов в размере среднего операционного дохода за три года, предшествовавших национализации. Такой вот опыт национализации.
Теперь самое главное – деньги. Мы уже говорили во второй статье про кредиты Моргана. Теперь государство взяло финансирование в свои руки. Облигации Свободы (Liberty Bonds) – это был способ заставить население вкладываться в войну. Плакаты, актёры, кинохроника, даже Чарли Чаплин снимался в пропаганде покупки облигаций.
И народ покупал. 17 миллиардов долларов за два года – сумма, которая тогда казалась астрономической.
Но за этой блестящей картинкой скрывалась и теневая сторона. Забастовки подавлялись, профсоюзы зажимались, рабочие получали копейки, а прибыли корпораций росли. "Акт о шпионаже" 1917 года и "Акт о подстрекательстве к мятежу" 1918-го фактически отменяли свободу слова, если ты критиковал правительство или войну. Но об этом предпочитали молчать.
Итог мобилизации был ошеломляющим. К лету 1918-го Америка производила больше военной техники, чем Германия и Австро-Венгрия вместе взятые. Заводы работали круглосуточно, порты были забиты грузами, железные дороги гудели. Оставалось только перебросить это всё через океан. И тут начиналась история борьбы за Атлантику.
Преодоление Атлантики
Итак, армия есть, оружие есть, заводы дымят. Осталось самая малость – перебросить 2 миллиона человек и миллионы тонн грузов через океан, который контролируют немецкие подводные лодки. Задача, скажем прямо, с подвыподвертом. Ведь именно подлодки, как мы помним из третьей статьи, были главным кошмаром Антанты. И теперь эта угроза нависла над американскими транспортами.
Как они решили проблему? Система конвоев. Идея древняя как мир: торговые суда собираются в караваны под охраной военных кораблей. Казалось бы, чего проще? Британцы долго упирались, мол, конвои – это замедление, неэффективность, нехватка эсминцев. Но американцы просто сказали, что будут так делать. И с мая 1917-го система конвоев заработала на полную катушку.
Ядро конвоя строилось в форме параллельных колонн, где ширина превышала глубину. Самые ценные и крупные суда (танкеры, войсковые транспорты и т. д.) размещались в первых рядах в центре, остальные – на флангах и в хвосте. Ближнее охранение располагалось по кругу вокруг ядра. Где возможно, дальнее охранение из групп двух- и трёхкорабельного состава выдвигалось на угрожаемое направление. В опасной же зоне конвой мог двигаться зигзагообразным курсом, чтобы усложнить задачу подводным лодкам.
Еще помимо конвоев союзники активно развивали противолодочные технологии и тактику. Например, по инициативе американских военных кругов, включая помощника морского министра Франклина Рузвельта, был минирован выход из Северного моря в океан от берегов Норвегии до северо-восточных мысов Шотландии. Также американские и британские эсминцы патрулировали маршруты, искали подводные лодки и применяли глубинные бомбы при их обнаружении.
Результат превзошёл ожидания. Потери резко упали. Подлодкам стало трудно охотиться на защищённые караваны. К концу 1917-го американские войска начали пересекать океан почти без потерь. Первые дивизии прибыли во Францию летом 1917-го, но это были капли в море. Главное началось в 1918-м.
Американцы развернули судостроительную программу, от которой у немцев глаза на лоб полезли. С 1 июля 1917 года по 1 июля 1918 года конгресс ассигновал на строительство военно-морского флота 3,25 млрд долларов. Судостроительная промышленность США была настолько развита, что к моменту перемирия её производительная способность вдвое превосходила производительность судостроительных заводов всех остальных стран мира, поэтому потери от подлодок стали просто несущественными. К лету 1918-го через Атлантику ежедневно шли караваны с войсками и грузами.
Особенно впечатляет скорость переброски людей. Весной 1918-го, когда немцы начали последнее наступление на Западном фронте, американцы бросали в прорыв всё новые дивизии. К маю во Франции было уже 500 тысяч солдат, к июлю – миллион, к ноябрю – 2 миллиона. Из 2 миллионов перевезённых солдат погибли в пути от атак подлодок меньше тысячи. Фантастическая статистика.
Так что к лету 1918-го Атлантика была уже не препятствием, а американской дорогой жизни. Немцы проиграли битву за океан. И теперь их ждала встреча с миллионом свежих, хорошо накормленных американских парней, которые понятия не имели, что такое четырёхлетняя окопная война, но зато уже умели стрелять и хотели поскорее вернуться домой. Оставалось только решить, как их использовать. Но это уже тема следующей статьи.
Чудо, которое имело цену
Знаете, когда смотришь на всё это с высоты птичьего полёта, возникает ощущение, что американцы совершили невозможное. За 18 месяцев страна, которая в апреле 1917-го имела армию меньше португальской, к лету 1918-го высаживала во Франции по дивизии в день. Два миллиона человек, переброшенных через океан под носом у немецких подлодок. Тысячи тонн грузов, оружия, снаряжения. Заводы, работающие на пределе. Железные дороги, национализированные и работающие как часы. Призыв, который не вызвал бунтов. Конвои, которые обманули подводную угрозу.
Как это вышло? Американский феномен – это сплав гигантской промышленной мощи, административного гения и умения учиться на чужих ошибках. Европейцы четыре года умирали в окопах, набивая шишки. Американцы пришли, посмотрели, проанализировали и сделали выводы. Система конвоев? Британская идея, которую они сами долго не решались применить. Мобилизация промышленности? Немцы это делали с 1914-го. Но американцы смогли взять лучшее у всех и масштабировать до невиданных размеров.
Но у этого "чуда" была и обратная сторона, о которой не любят вспоминать в патриотических фильмах. Мобилизация экономики означала конец "свободного рынка" в его классическом понимании. Государство влезло во всё: в цены, в зарплаты, в производство, в транспорт. Свобода слова была принесена в жертву – социалисты и пацифисты сидели в тюрьмах, газеты закрывались, инакомыслие объявлялось предательством. Та самая демократия, которую Вильсон обещал спасти в Европе, дома оказалась слегка подвешенной.
И всё же к лету 1918-го Германия столкнулась с противником, которого не могла победить. Свежие, хорошо экипированные, морально устойчивые американские дивизии прибывали во Францию очень быстро. Немецкие солдаты, которые за четыре года даже поверили, что могут выиграть войну на истощение, вдруг увидели, что истощение наступило у них, а у противника – бесконечный ресурс.
А что, если бы Америка вступила в войну раньше? Если бы Вильсон решился на это в 1915-м, после "Лузитании"? Смогла бы страна провернуть такой же мобилизационный рывок за полтора года? Или ей нужно было именно два года нейтралитета, чтобы накопить силы и ресурсы? Думаю, ответ неочевиден. Но одно ясно точно – когда американская машина наконец заработала, она заработала так, что Европа ахнула. И теперь этой машине предстояло решить главный вопрос: как воевать и кто будет командовать. Потому что союзники, измотанные четырьмя годами бойни, смотрели на свежие американские дивизии как на пушечное мясо. А американцы требовали независимости. Этот конфликт определит последние месяцы войны. Но об этом поговорим в следующей статье.
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Все статьи по этому циклу и ссылки на них вы можете увидеть здесь: