Всё началось с покупки «Вольво». Я тогда решил, что хватит горбатиться на дядю, пора работать на себя. Стаж за баранкой — двадцать лет, от «КамАЗа» до «Скании», дороги знаю, логистику понимаю. Деньги копил долго, плюс кредит, но на новую голову всё равно не хватало. Искал подержанную, но живую.
И тут подвернулся вариант. «Volvo FH12», старенькая, но ухоженная, пробег для её лет смешной. Хозяин, мужик под шестьдесят, с бегающими глазами, отдавал её подозрительно дёшево.
— Коробка, мост, движок — всё перебрано, — тараторил он, пиная колесо. — Резина новая. Бери, не пожалеешь. Только это... характер у неё. Специфический.
— Ломается? — спросил я, заглядывая под капот. Сухо, ни подтёков масла, ни ржавчины.
— Да нет, не ломается. Просто... привыкнуть надо. Я вот на пенсию решил, здоровье не то, а машина стоять не должна.
Оформили быстро. Я ещё подумал: чего он так дёргается? Будто не машину продаёт, а бомбу с часовым механизмом. Но радость от покупки перекрыла подозрения. Назвал я её «Ласточкой» (банально, знаю, но прижилось), загнал на мойку, повесил новые шторки, коврик кинул. В общем, обжил.
Первый рейс был на Екатеринбург. Груз нетяжёлый, погода — сказка, дорога сухая. Иду себе девяносто, слушаю радио. И тут началось.
Потянулся я за сигаретами. Точно помню — пачку на панель кинул, рядом с зажигалкой. Глядь — нет пачки. Пошарил рукой по сиденью, под сиденьем — пусто. Ну, думаю, старый дурак, на заправке забыл. Ладно, потерплю. Через час останавливаюсь по нужде, открываю бардачок за влажными салфетками — а пачка там лежит. Ровненько так, по центру.
— Чертовщина, — буркнул я. — Склероз проклятый.
Еду дальше. Врубил шансон, подпеваю. Вдруг — щёлк! — и тишина. Потом шипение и плавно так, с нарастанием громкости, начинается джаз. Саксофон какой-то надрывается. Я аж руль дёрнул. Переключил обратно. Через пять минут — снова джаз.
— Электроника глючит, — решил я. — Надо будет электрику показать, где-то контакт коротит.
На стоянку встал уже затемно. Зашторился, поел, завалился на спальник. Сплю чутко — профессиональная привычка. И сквозь сон слышу:
Хрум-хрум. Хрум-хрум.
Будто кто-то сухари грызёт. Или орехи. Громко так, с аппетитом.
Я глаза открыл, лежу, не дышу. В кабине темно, только диоды магнитолы светятся. Тишина. Показалось?
Только глаза закрыл — опять: Хрум... Цок! (Скорлупка упала).
Вскочил, включил свет. Никого. Пусто. Только на коврике у пассажирского сиденья — шелуха от фисташек. Штук пять скорлупок. А я фисташки не покупал. Я вообще орехи не очень, зубы берегу, некогда ими заниматься, если что.
Осмотрел кабину. Мыши? Какие мыши фисташки жрут и радио переключают? Вышел на улицу, обошёл фуру. Замки целые, пломба на месте. Вернулся, сел за руль.
— Кто здесь? — спросил я в пустоту. Голос прозвучал глупо и сипло.
В ответ тишина. Только ароматизатор-ёлочка под потолком качнулся, хотя окна закрыты наглухо.
Следующие два дня прошли в таких вот мелких пакостях. То навигатор перестроит маршрут через какие-то дебри, хотя я точно забивал федералку. То кружка с кофе окажется не в подстаканнике, а на спальнике (хорошо хоть не перевернутой и не в спальнике). То носки мои чистые, которые я в сумке держал, окажутся аккуратно развешанными на руле.
Я человек несуеверный. Материалист. Но когда у тебя на ходу самопроизвольно включается печка на полную мощность в плюс двадцать пять за бортом, начинаешь задумываться. Я уже начал на бывшего хозяина грешить — может, машина битая была, с «мозгами» проблемы? Только вот вряд ли машина станет орехи грызть или с носками баловаться. Может, это я с ума схожу? Делаю всё сам, а потом не помню?
Развязка наступила на обратном пути, где-то под Уфой.
Ночь, дождь стеной, видимость нулевая. Я шёл пустым, фуру мотало. Усталость навалилась дикая, глаза слипаются. Решил дотянуть до стоянки ещё километров тридцать. Зря решил.
Монотонный шум дождя и дворников убаюкивает лучше колыбельной. Я и не заметил, как «клюнул». Секунда — и я провалился в черноту.
Очнулся от резкого, болезненного тычка в ухо. Будто кто-то щелбан отвесил, да такой, что искры из глаз.
Дёрнулся, открыл глаза — и похолодел. Я уже на встречке, а в лоб мне летят фары другой фуры.
Рывок руля вправо, машину качнуло, прицеп вильнул, но трассу удержал. Встречная фура пронеслась мимо, гудя паровозным гудком так, что у меня зубы завибрировали.
Сердце из груди выпрыгивает, в ушах звенит. Я съехал на обочину, включил аварийку. Руки трясутся, пот градом. Если бы не тот тычок...
Потёр ухо. Оно горело огнём.
— Спасибо, — выдохнул я в темноту кабины. — Реально спасибо.
Посидел минут десять, приходя в себя. Потом завёл мотор, доехал до ближайшего комплекса с магазином и столовой.
Купил хорошего чая, мясной нарезки, хлеба свежего. И, подумав, взял самый большой пакет дорогих фисташек и плитку горького шоколада.
Вернулся в кабину. Разложил всё это богатство на столике перед пассажирским сиденьем. Налил чай в две кружки.
— Так, мужик, — сказал я, глядя на пустое кресло. — Я не знаю, кто ты. Домовой, вагонный или автопилот с искусственным интеллектом. Но машину ты спас, и меня дурака тоже. Давай договариваться. Я тебя не гоню, музыку твою джазовую терпеть готов, только попсу не включай, умоляю. Курить в кабине не буду. А ты мне под руку не лезь и вещи не тырь. Идёт?
Молчание.
Я отхлебнул чаю, взял бутерброд.
— Угощайся. Это тебе.
Вышел из кабины, типа колёса проверить. Погулял минут пятнадцать вокруг машины. Дождь кончился, свежо. Курнуть хотелось страшно, но слово дал — в кабине ни-ни.
Вернулся.
Чай во второй кружке был отпит наполовину. Горка фисташек заметно уменьшилась, а шоколадка была аккуратно разломана по квадратикам, и три квадратика исчезли.
Самое интересное — фантики от конфет и скорлупа от орехов были аккуратно сложены горкой в пепельницу. Чистоплюй, значит. Ну, это мы уважаем.
С тех пор так и живём. Зову я его Иваныч. Почему Иваныч — не знаю, пришло как-то.
Мужик он оказался хозяйственный, хоть и невидимый.
В рейсах стало спокойнее. Если я что забуду — накладные там или телефон — обязательно на видное место выложит. Если солярку на стоянке слить хотят — Иваныч меня будит. Не грубо, не щелбанами, а так — аккуратно за плечо потрясёт или нос пощекочет. Просыпаюсь мгновенно, хватаю монтировку — и на улицу. Воры только пятками сверкают.
С джазом я смирился, даже понравилось. Успокаивает. Курить в машине перестал, кабина теперь свежая, чистая. Иваныч грязь не любит. Стоит крошки на сиденье уронить — сразу начинаются воспитательные меры: то ремень безопасности заклинит, то стеклоподъёмник заест. Уберёшь — всё работает.
Однажды встретил того продавца, бывшего хозяина. Стоял он на заправке, в свою легковушку бензин лил. Увидел мою «Вольво», подошёл, глаза прячет.
— Ну как, — спрашивает, — машина? Не шалит?
— Отличная машина, — говорю, а сам улыбаюсь. — И напарник отличный.
Он побледнел немного.
— Напарник? Ты кого-то нанял?
— Да нет, — говорю, — он с машиной шёл. В базовой комплектации. Иванычем зовут. Орехи любит и джаз. Привет тебе передавал.
Мужик странно на меня посмотрел, буркнул что-то и поспешил к своей машине. А я залез в кабину. На торпеде лежала забытая мной на кассе сдача — аккуратной стопочкой, монетка к монетке.
— Поехали, Иваныч? — спросил я. — Груз ждёт.
Справа что-то скрипнуло, будто кто-то поудобнее устроился в кресле. И радио само переключилось на волну «Ретро FM» — из колонок полился хрилый голос Луи Армстронга.
Значит, поехали.