– Даш, я забегу на полчасика? Бабуле таблетки привезу.
Я прижала телефон плечом и посмотрела на часы. Без двадцати восемь, а у меня на плите каша для бабы Зои, на столе неоплаченные квитанции за три месяца, и в ванной опять капает кран.
– Приезжай, – сказала я.
Жанна приехала в девять. Без таблеток.
– Забыла в машине, – махнула она рукой и прошла на кухню, громко открывая холодильник. – О, ты котлеты делала? Можно?
Я кивнула. На холодильнике, прямо над её головой, висел список. Я повесила его полгода назад. Две колонки: «Даша» и «Жанна». В моей колонке двадцать два пункта, мелким почерком, некоторые дописаны сбоку. Коммуналка, уборка, бабушкины таблетки утром и вечером, стирка, готовка, запись ко врачу, оплата домофона, ремонт крана, покупка фильтра для воды. Жаннина колонка была пустой. Чистой, белой, нетронутой, как будто её только что повесили.
Жанна съела две котлеты, выпила чай из моей кружки и поцеловала бабу Зою в макушку.
– Зоенька, ты как? Кушаешь нормально?
Баба Зоя сидела в кресле, закутанная в свой клетчатый плед, тот самый, с бахромой, который она привезла ещё из старой квартиры. Сухие руки в пигментных пятнах лежали на подлокотниках, спина согнута так, что подбородок почти касался груди.
– Нормально, Жанночка, нормально, – сказала она. – Дашенька за мной ухаживает.
Жанна улыбнулась, будто это был комплимент лично ей.
– Ну вот, значит всё хорошо.
Я стояла в дверях и крутила в пальцах брелок от квартиры. Маленькая деревянная матрёшка, бабушка подарила нам обеим по такой, когда мы получили эту квартиру в наследство от деда. Четыре года назад. Жанне тогда было тридцать три, мне двадцать восемь, и мы обе обещали: будем вместе заботиться и о бабушке, и о квартире. Пополам. Поровну.
Четыре года – это много, если считать в полах, которые я помыла одна. В кастрюлях каши, сваренной к семи утра, потому что бабушке нужно принять семь таблеток до завтрака и ещё четыре вечером, и если не проследить, она путает белую с розовой. В квитанциях, которые я оплачиваю каждый месяц, потому что Жанна «переведёт на днях».
– Ладно, я побежала! – Жанна натянула куртку, уже стоя в прихожей. – На работе завал, ты не представляешь.
Я представляла. Жанна работала администратором в салоне красоты, и «завал» означал, что она записалась на маникюр между сменами.
– Жанна, – сказала я. – Подожди.
Она обернулась. Крупная, широкоплечая, с этим своим низким голосом, которым она умела говорить так, что всё звучало разумно и просто.
– М?
– Коммуналка за три месяца. Твоя половина. Одиннадцать тысяч четыреста.
– Ой, Даш, ну я же говорила, у меня сейчас…
– Я знаю. Ты говорила в январе, и в феврале, и на прошлой неделе.
Она посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на ребёнка, который капризничает на пустом месте.
– Даша, я купила в эту квартиру стиралку и холодильник. На девяносто тысяч, между прочим. Ты думаешь, я не вкладываюсь?
Это был её главный аргумент. Стиральная машина и холодильник, купленные в две тысячи двадцать втором году, когда мы только въехали. С тех пор прошло четыре года, машинка уже барахлила на отжиме, а Жанна всё ещё считала, что этими девяносто тысячами оплатила своё присутствие навсегда.
– Стиралка – это не то же самое, что мыть полы три года подряд, – сказала я.
– Ну ты же дома, тебе удобнее, – сказала Жанна и открыла дверь.
Я не стала кричать. Я подошла к холодильнику, сняла список и понесла в прихожую.
– Вот, – я протянула ей бумагу. – Посмотри на свою колонку.
Жанна глянула, хмыкнула.
– Даш, ну это смешно. Ты что, вести бухгалтерию будешь?
– Буду. Потому что кроме меня никто не ведёт.
Баба Зоя из комнаты позвала:
– Девочки, не ругайтесь.
Жанна сунула мне список обратно, чмокнула воздух рядом с моей щекой и ушла. Каблуки простучали по лестнице, хлопнула подъездная дверь. Я повесила список на место и пошла мыть за ней кружку.
***
В ноябре бабушке стало плохо ночью. Я проснулась от стука – она пыталась дойти до ванной и упала, зацепившись за порог. Скорая приехала за сорок минут. Перелом шейки бедра.
В больнице пахло хлоркой и варёной капустой. Бабу Зою положили в палату на четверых, кровать у окна, и первое, что она сказала мне, когда отошла от наркоза:
– Дашенька, позвони Жанне. Пусть придёт.
Я позвонила. Жанна ответила с третьего раза.
– Боже, бедная бабуля. Как она?
– Перелом. Операция завтра. Нужно дежурить, ей нельзя одной, она путается, вытаскивает катетер.
– Даш, я завтра никак не могу, у нас проверка в салоне. Но послезавтра точно приеду.
Послезавтра она не приехала. И на следующий день тоже. Я дежурила шесть суток подряд, спала на стуле, ела из больничного буфета, ходила в одной и той же кофте, потому что не успела собрать вещи, когда скорая забирала бабушку.
На третий день я сфотографировала бабулю – она спала, рот приоткрыт, рука с синяком от капельницы свесилась с кровати – и отправила Жанне. Без текста. Жанна ответила сердечком.
На четвёртый день я написала ей длинное сообщение. Что мне нужно на работу, что я не могу больше одна, что это наша общая бабушка. Жанна прочитала через два часа, не ответила.
На пятый день у меня затряслись руки. Не от страха и не от усталости – от злости, такой плотной и горячей, что мне стало тяжело дышать. Я набрала Жанну.
– Алло?
– Жанна, ты приедешь в больницу сегодня или я расскажу бабушке, что ты ни разу не пришла.
Пауза.
– Даша, это шантаж.
– Это правда. Приедешь?
Она приехала на шестой день. Привезла пакет апельсинов и журнал. Посидела сорок минут, поговорила с бабушкой о погоде, сфотографировалась с ней – «для мамы, чтобы видела, что я тут» – и уехала.
Бабушка после её ухода повернулась ко мне и сказала:
– Хорошая девочка, Жанночка. Занятая просто.
Я ничего не ответила. Я сидела на стуле, сжимала в кулаке матрёшку-брелок и думала, что шесть суток – это сто сорок четыре часа, а сорок минут – это даже не полпроцента.
Когда бабушку выписали, я везла её домой на такси. Она держала на коленях пакет с апельсинами – так и не съеденными – и тихо говорила, что Жанночка обещала на выходных приехать помочь с перевязками.
Жанна не приехала.
***
В феврале лопнула труба в ванной. Не кран, не прокладка – труба, за стеной, с хлещущей водой и мокрым потолком у соседей снизу. Сантехник посмотрел и сказал: менять стояк. Сорок восемь тысяч.
Я позвонила Жанне.
– Пополам, – сказала я. – Двадцать четыре с тебя.
– Даш, я не могу сейчас. У меня ремонт в своей квартире, я только плитку оплатила. Давай я тебе через месяц отдам?
Через месяц она не отдала. Через два я напомнила. Жанна сказала: «Через неделю точно». Прошло полгода. Ноль рублей, ноль копеек. Я пролистала нашу переписку и насчитала пятнадцать сообщений, на которые Жанна не ответила. Пятнадцать раз я написала «Жанна, когда?» – и пятнадцать раз увидела две синие галочки без ответа.
Я перестала платить её долю коммуналки. Просто перестала. Платила только свою половину, как и положено за половину квартиры. Через два месяца пришла квитанция с долгом.
Жанна позвонила вечером.
– Ты что творишь? – голос был низкий, спокойный и абсолютно уверенный в своей правоте. – Нам воду отключат.
– Тебе отключат, – сказала я. – Потому что это твой долг.
– Там же бабушка живёт!
– Да, Жанна. Там живёт бабушка. Которой ты за полгода ни разу не поменяла повязку на ноге.
– Я деньгами помогаю, Даш. Не все помогают руками. Я купила стиралку, холодильник, бабушке зубы сделала. Ты хоть посчитай, сколько я вложила.
Пальцы у меня побелели на телефоне. Я хотела сказать столько всего – про шесть суток в больнице, про кашу каждое утро, про бабушкины таблетки, которые я раскладываю по пластиковой коробочке каждое воскресенье, подписывая фломастером «ПН», «ВТ», «СР». Но я сказала только:
– Квитанция в почтовом ящике. Оплати до пятнадцатого.
И положила трубку.
Ночью Тимур обнял меня на кухне, пока я пила чай, сидя на табуретке, и сказал:
– Даш, переезжай ко мне. Хватит.
Я посмотрела на закрытую дверь бабушкиной комнаты, за которой она спала, свернувшись под клетчатым пледом, маленькая и хрупкая, и сказала:
– Я не могу её оставить.
Тимур не стал спорить. Но и я не стала говорить, что впервые за четыре года подумала: а может, могу?
***
В марте Жанна привела подругу.
Я не ждала их. Суббота, утро, я мыла бабушке голову над раковиной – осторожно, поддерживая шею, потому что бабуля после перелома боялась наклоняться. И тут звонок в дверь.
Жанна вошла с какой-то женщиной лет сорока, в длинном пальто и с блокнотом.
– Даш, это Регина. Она риелтор, я попросила её глянуть квартиру.
У меня в руках был ковш с тёплой водой. Бабушка сидела на табуретке с мокрыми волосами и смотрела на Жанну снизу вверх.
– Зачем? – спросила я.
– Ну, в перспективе. Чтобы понимать, сколько стоит, если надумаем продать.
– Продать.
– Или сдать. Мало ли.
Регина уже ходила по коридору, заглядывала в комнаты, щёлкала фотографии на телефон. Остановилась у бабушкиной двери.
– А это спальня? Хороший метраж.
Жанна кивнула и сказала – при бабушке, при мне, при чужой женщине с блокнотом:
– Ну, если бабули не станет, тут можно две комнаты сдавать. Район хороший, метро рядом. Тысяч сорок пять за каждую легко.
Бабушка не сказала ни слова. Она просто опустила голову, и капли воды упали с её волос на халат. Я поставила ковш на край раковины, вытерла руки полотенцем и вышла в коридор.
– Жанна, – сказала я, и голос у меня был ровный, как линейка. – Ты за четыре года ни разу не помыла тут пол, а уже сдавать планируешь?
Регина перестала фотографировать.
Жанна покраснела. Не от стыда – от злости.
– Это и моя квартира, Даша. Имею право знать, сколько она стоит.
– Ты имеешь право. А обязанности – нет? Ты ни разу не оплатила коммуналку вовремя. Ни разу не дежурила в больнице. Ни разу не пришла менять бабушке повязку. Но квартиру оценить – это ты можешь.
Регина тихо положила блокнот в сумку.
– Я, наверное, подожду в машине.
Жанна проводила её взглядом, потом повернулась ко мне.
– Знаешь что? Ты всегда была такой. Всё считаешь, всё записываешь, всё помнишь. С тобой невозможно жить, потому что ты из всего делаешь трагедию.
– Трагедию делаю я? – я показала на бабушку, которая всё ещё сидела на табуретке с мокрой головой. – Посмотри на неё. Ей семьдесят девять лет. Она сидит с мокрыми волосами, а ты приводишь риелтора оценивать её комнату.
Жанна хлопнула дверью так, что с вешалки упала шапка.
Я вернулась к бабушке, домыла ей голову, высушила феном. Она молчала. Я тоже. Только когда я заплетала ей косу, она сказала:
– Дашенька, она не со зла. Она просто не думает.
Но я думала. Я думала весь день, и всю ночь, и всё следующее утро.
***
Через неделю Жанна позвонила.
– Даш, Кирилл у меня поживёт пару недель. Ну, ты знаешь, у него ремонт.
Кирилл был Жанниным парнем. Я видела его дважды, оба раза он сидел на кухне в носках и ел бабушкины конфеты из вазочки.
– Поживёт – где? – спросила я.
– Ну, у нас. В квартире. В моей комнате.
В её комнате, которую она занимала на бумаге, но в которой не ночевала ни разу за последний год. Комната стояла пустая. Я иногда проветривала, протирала пыль.
– Жанна, бабушке плохо от чужих людей в доме. Ей нужен покой.
– Он тихий. Ты его даже не заметишь.
– Я замечу, когда он займёт ванную на полчаса утром, а бабушке нужно в туалет.
– Даша, хватит решать за всех. Это общая квартира.
Общая. Это слово звучало так, будто оно что-то значило. Будто Жанна хоть раз за четыре года вела себя так, как ведут с общим. Общее – это когда оба платят, оба убирают, оба дежурят. А не когда одна живёт, а вторая приходит есть котлеты и оценивать метраж.
Я ничего не ответила и положила трубку.
Ночью я не спала. Лежала в темноте и слушала, как бабушка за стеной встаёт, шаркает к туалету, цепляется за дверной косяк, возвращается. Каждую ночь. Четыре года.
Утром я достала из шкафа спортивную сумку.
Тимур приехал после обеда. Мы работали молча – складывали одежду, документы, книги. Я сняла со стены фотографию, где нам с Жанной шесть и одиннадцать, мы на даче, обе в панамках, обе смеёмся. Положила в сумку.
Баба Зоя смотрела из кресла. Она видела сумки, видела Тимура, видела, как я снимаю список с холодильника.
– Дашенька, – сказала она тихо. – Ты куда?
Я села перед ней на корточки. Взяла её руки – сухие, лёгкие, в пигментных пятнах.
– Бабуль, я переезжаю к Тимуру. Я буду приезжать. Каждый день звонить. Но жить тут я больше не могу.
Она не заплакала. Она просто кивнула и сказала:
– А Жанночка?
– А Жанночка теперь будет заботиться о тебе сама.
Я укрыла её пледом. Тем самым, клетчатым, с бахромой. Подоткнула под ноги. Поставила рядом стакан воды и коробочку с таблетками, подписанную «ПН» – потому что был понедельник.
Потом я положила на кухонный стол список. Тот самый, с двумя колонками. Мой столбик был исписан так плотно, что буквы налезали друг на друга. Жаннин по-прежнему был пуст.
Рядом я положила ключ. Брелок-матрёшку. И записку: «Квартира твоя. Бабушка – тоже. Коммуналка за апрель – двенадцать тысяч шестьсот. Квитанция на холодильнике».
Тимур вынес последнюю сумку. Я стояла в прихожей, и мне нужно было просто закрыть дверь. Просто потянуть на себя и уйти. Но я слышала, как в комнате бабушка включила телевизор. Она всегда включала его, когда оставалась одна, чтобы не было тихо.
Я закрыла дверь.
На лестнице я остановилась на один пролёт ниже, прислонилась спиной к стене и простояла так минуту. Или две. Или десять, я не считала. Внизу ждал Тимур с машиной, впереди – его однушка на Перовской, тесная и чужая, но моя. А позади – четыре года чужих обязанностей, пятнадцать сообщений без ответа и сестра, которая считала девяносто тысяч за стиральную машину пожизненным абонементом на мою жизнь.
***
Прошёл месяц.
Жанна наняла сиделку. Три раза в неделю по четыре часа. Я узнала от бабушки – она звонила мне каждый вечер и рассказывала, что сиделка хорошая, но каша у неё жидкая и таблетки она кладёт не в ту коробочку.
Жанна звонила тоже. Каждый день. Не чтобы поговорить – чтобы сказать.
– Ты бросила бабушку. Ты – не я.
– Сиделка стоит двадцать тысяч в месяц. Будешь платить половину.
– Мама сказала, ей за тебя стыдно.
Я не спорила. Клала трубку и шла на кухню, в Тимурову однушку, где на подоконнике стояла герань, а на холодильнике не было никаких списков.
Но каждый вечер, когда бабушка звонила и голос у неё дрожал, у меня сжималось внутри так, что перехватывало дыхание. Я уехала от сестры. Но и от бабушки тоже.
Жанна до сих пор не оплатила свою долю за трубу. Сорок восемь тысяч. Зато теперь она пишет в семейный чат, какая я неблагодарная, и выкладывает фотографии с бабушкой – первые за четыре года.
А я лежу вечером в тишине и думаю: я сбежала или освободилась? Я бросила или наконец перестала тащить?
Перегнула – или другого выхода не было?