Замок был другой. Роман увидел это сразу — ещё из машины, не заглушив мотор. Навесной, новенький, жёлтая упаковочная плёнка не до конца содрана с дужки. Он выключил двигатель, вышел, подошёл к воротам и потянул. Заперто. Суббота, без четверти восемь, на пассажирском сиденье — брезентовая сумка с инструментами, как каждую субботу последние десять лет. Только замок чужой.
Роман достал телефон. Три гудка.
— Кать, у отца замок на воротах новый. Мой ключ не подходит.
— Знаю.
— В смысле — знаешь?
— Папа поменял. Ты больше не семья, Ром. Зачем тебе ключ.
Она говорила спокойно, как диктует номер телефона. Не злилась, не извинялась — констатировала. Роман стоял перед воротами, которые сам ставил в прошлом сентябре. Профтруба сорок на двадцать, грунтовка, два слоя краски. Столбы бетонировал три субботы. Петли подбирал в строительном магазине на объездной, продавец ещё советовал поменьше, а Роман взял усиленные, на сто двадцать килограммов нагрузки, потому что створки тяжёлые, из профнастила.
— Кать, у меня дренаж не доделан. Весной подвал зальёт.
— Это папин дом, Ром. Папа разберётся.
Она сбросила. Роман убрал телефон в карман куртки, постоял ещё с полминуты. Потрогал замок. «Аллюр», латунного цвета, рублей шестьсот-семьсот в любом хозяйственном. Дужка толстая, каленая. Рядом, на столбе — след от старого замка, который стоял семь лет. Тот Роман покупал сам, и ключ от него висел у него на связке между ключом от квартиры и ключом от цеха на заводе.
Сел в машину и минут пять смотрел на ворота. Достал ключи из кармана. На связке — ключ от квартиры, ключ от цеха, и третий, от старого замка на этих воротах. Он носил его десять лет. Роман снял его со связки. Кольцо было тугое, палец соскользнул, ноготь сломался. Положил ключ в подстаканник.
Месяц назад развод, бумаги подписали в среду, в пятницу Катя забрала из однушки последнюю коробку с Тимофеевыми вещами, а в субботу он поехал сюда. По привычке. Тело само: будильник на шесть тридцать, сумка с инструментами, термос, бутерброды, трасса на Кузнецово. Семьдесят километров от Калуги. Он мог проехать эту дорогу с закрытыми глазами: поворот у заправки, мост через Угру, потом направо, и вот посёлок.
В багажнике лежала бухта дренажной трубы. Пятьдесят миллиметров, двадцать метров, купил в четверг после смены. Думал: осталось прокопать восемь метров, отвести воду от фундамента, и можно закрывать на зиму. Если не сделать — весной подвал затопит, фундамент размоет, по стене пойдут трещины. Он думал об этих метрах всю неделю. Теперь они чужие.
Развернулся и поехал обратно.
По дороге думал не о деньгах — о субботах. Они все были одинаковые: подъём, сумка, бутерброды, трасса. Зимой — реже, когда мороз за двадцать, бетон не ляжет, раствор замёрзнет. Но весной, как только сходил снег, — опять. Катя сначала ездила вместе, помогала с мелочью, красила, шпаклевала. Потом перестала. Тимофей родился, стало не до стройки. Потом Тимофей подрос, а Катя всё равно не ездила. Говорила: «Ты справляешься, я в тебя верю». Роман справлялся. Каждые выходные — семьдесят километров туда, семьдесят обратно. Сын видел отца вечером в воскресенье, когда тот приезжал, мыл руки от цементной пыли и садился ужинать. Тимофей прибегал, показывал рисунок или поделку из садика, и Роман кивал, хвалил, а сам думал: в следующую субботу надо закончить стропила, иначе дождь зальёт.
Десять лет. Пятьсот с лишним суббот. Минус зимние, минус больничные — всё равно получалось больше четырёхсот. Четыреста субботних утр, когда нормальные мужики спят до девяти или ведут детей в парк.
Бухта трубы перекатывалась в багажнике на каждом повороте.
В понедельник на заводе Лёха нашёл его у автомата с кофе. Роман стоял, грел руки о стакан и смотрел, как по стенке стекает коричневая пенка.
— Чего мрачный?
— Тесть замки поменял.
— Какие замки?
— На воротах. Приехал в субботу — заперто. Новый навесной, мой ключ не подходит.
Лёха присвистнул. Они работали вместе семь лет, электрики третьего цеха, и Лёха ездил с Романом на стройку раз двадцать, может, больше. В четырнадцатом году вдвоём заливали фундамент — в июле, тридцать четыре градуса, бетономешалку арендовали за три тысячи в сутки. Лёха тогда обгорел до волдырей и ходил потом два дня по цеху как варёный рак, и мужики подкалывали: «Лёх, ты на курорте был или на каторге?»
— Подожди, — Лёха выбросил стакан в урну. — Ты ему десять лет дом строишь. Фундамент, стены, крышу. Баню. Забор. Ворота, между прочим, тоже ты ставил. И он тебе — замок на эти самые ворота?
— Ну, формально — его земля. Дом оформлен на него.
— Формально. А фактически?
— А фактически — он за десять лет туда вложил участок и энную сумму на первые материалы. Остальное — я.
Лёха помолчал, потёр затылок.
— Ром, ты когда-нибудь считал, сколько всего?
— По частям считал. Профлист — сорок восемь тысяч. Утеплитель — двадцать две. Окна — сто семнадцать. Котёл газовый — восемьдесят четыре. Но общую сумму — нет. Зачем, если для семьи строишь.
— У тебя же чеки все. Ты каждый чек маркером подписываешь, я сам видел. Мы фундамент заливали — ты в обед сидел на мешке с цементом и подписывал квитанцию.
— И что?
— Как — что. Сядь, посчитай. Нормально, на бумаге, с калькулятором. Ты поймёшь, что там сумма не на забор, а на квартиру. Может, на две.
Роман допил кофе и смял стаканчик.
— Папка в шкафу. Синяя. На резинке.
— Ну вот. Доставай папку и считай. Хватит ходить как побитый.
Вечером, после смены, Роман открыл шкаф в прихожей. Папка лежала на верхней полке, между коробкой с ёлочными игрушками и старым утюгом. Синяя, пластиковая, скоросшиватель. Такие в канцелярском стоят рублей сорок пять. Канцелярская резинка сверху — чтобы чеки не вываливались, их было слишком много для механизма. Роман когда-то подписывал каждый: чёрным маркером, вверху, разборчиво. «12.06.18 — профлист крыша — 48 200». «03.09.17 — трубы полипропилен — 14 800». «21.04.19 — плитка ванная 2 эт. — 23 600». «Леруа Мерлен», «Строительный двор», местный склад на объездной, где работали без кассового аппарата, но Роман каждый раз просил рукописную квитанцию и тоже подписывал маркером.
Катя смеялась над этим.
— Ты как прораб на казённой стройке, — говорила она, когда видела, что он сидит вечером и надписывает очередную бумажку. — Кому эти отчёты?
Роман не объяснял. Привычка электрика: всё записывать, всё маркировать, каждый провод подписан, каждый автомат в щитке — бирка с номером линии. Подписал чек, вложил в папку, закрыл. Следующий.
Он разложил всё на кухонном столе в однушке. Стол сосновый, покупал на мебельной ярмарке под Калугой, когда ещё жил с Катей. Квартира тридцать четыре метра, ипотека семнадцать тысяч в месяц, но стол Роман хотел большой, чтобы Тимофей мог рисовать, чтобы уроки делать удобно, чтобы поместилась тарелка и тетрадка рядом.
Считал два часа. Раскладывал чеки по стопкам, по годам. Фундамент, стены, кровля — с четырнадцатого по семнадцатый. Самая толстая стопка, больше ста чеков. Отделка и коммуникации — с семнадцатого по двадцатый. Баня — двадцать первый и двадцать второй. Забор, ворота, дренаж — двадцать третий.
Писал на обороте чека карандашом, столбиком, как в школе на контрольной.
Фундамент, стены, кровля: 1 480 000.
Отделка, электрика, сантехника: 890 000.
Баня: 340 000.
Забор, ворота, дренаж: 215 000.
Итого материалы: 2 925 000.
Роман посмотрел на цифру, потом открыл калькулятор в телефоне. Он знал среднюю ставку строителя — шестьсот пятьдесят рублей в час. На заводе ребята из бригады шабашили по выходным, расценки обсуждали в раздевалке после смены. Кто-то брал семьсот, кто-то шестьсот, в среднем — шестьсот пятьдесят. Роман прикинул время. Десять лет. Суббота и воскресенье почти каждую неделю, кроме зимы — зимой реже, но бывало. Плюс отпуска — полных четыре недели в году, и он проводил их целиком на стройке. Получалось около четырёх тысяч двухсот часов. Не точно, но и не с потолка: он помнил этапы, помнил, сколько на что ушло.
Умножил: 4 200 × 650 = 2 730 000.
Сложил обе суммы.
5 655 000.
Перевернул чек. На чистой стороне написал карандашом: «5 655 000». Подчеркнул двумя чертами. Кадастровую стоимость он помнил — смотрел на сайте Росреестра, когда оформляли подключение газа, нужна была выписка. Дом сто двадцать квадратов, участок двенадцать соток, посёлок Кузнецово, Калужская область. Кадастр — шесть миллионов восемьсот. Виктор Петрович купил участок в две тысячи восьмом за сто восемьдесят тысяч. Всё остальное — Роман. Восемьдесят три процента, его доля, его каждый гвоздь.
Убрал папку в шкаф. Натянул резинку. Лёг. Не уснул до трёх.
Лежал и думал: а если бы оформили на Катю? Или на них двоих? Он предлагал, в шестнадцатом, когда стены были готовы и пора было ставить дом на кадастровый учёт. Виктор Петрович тогда замялся, сказал: «Ром, давай пока на меня, потом перепишем. Мне для пенсионного нужно, чтобы имущество было, могут доплату дать как сельскому жителю». Роман не стал спорить. Подумал — ладно, потом перепишут. Какая разница, все свои. Катя тоже сказала: «Не парься, какая разница, это ж семья». Семья. Слово, которым все десять лет затыкали любой вопрос.
Два дня ничего не делал. На заводе — проводка в третьем цеху, контакты, журнал. После смены — однушка, тишина, стены. Без Катиных вещей квартира выглядела как после переезда, только наоборот: мебель осталась, а жизнь уехала. На холодильнике — детские рисунки Тимофея, приколотые магнитами. Один магнит деревянный, из Кузнецова — Роман сам выжигал на нём буквы паяльником, подарил сыну на семь лет. Тимофей тогда сказал: «Пап, а мы тут будем жить, когда я вырасту?» Роман ответил: «Будем». Четыре года назад. Теперь сын жил с Катей в её съёмной двушке на другом конце города.
На работе Лёха спрашивал:
— Посчитал?
— Посчитал.
— Ну?
— Пять шестьсот.
Лёха выдохнул. Потом спросил тихо:
— Тысяч?
— Тысяч.
— Ром, это две квартиры в Калуге. Ты же понимаешь?
Роман понимал. Однушка тридцать четыре метра, в которой он сейчас жил, стоила два семьсот, когда покупали. С ипотекой, которую он платил по семнадцать тысяч в месяц. Две такие квартиры — и ещё сдача.
— А толку? — сказал Роман. — Дом на нём, земля на нём. Я туда вкладывал добровольно. Никакого договора не было.
— А чеки?
— Чеки — это чеки. Это не договор подряда, не расписка.
— Ром, ты посоветуйся хотя бы. С юристом каким-нибудь.
Вечером Роман набрал в поисковике «вложил деньги в чужой дом что делать». Читал форумы, юридические сайты. Слова были незнакомые: «неосновательное обогащение», «ст. 1102 ГК», «доказательственная база». Одни юристы писали: шансы есть, если сохранены чеки и можно доказать, что деньги тратились именно на этот дом. Другие: если нет договора, суд может отказать, потому что вложения были добровольными и безвозмездными. Третьи советовали: попробуйте договориться мирно, суд — крайний вариант, долго и дорого.
Роман закрыл телефон. Договориться мирно. Для этого надо разговаривать. А чтобы разговаривать — нужны факты. Факты лежали в синей папке на верхней полке шкафа.
В среду вечером Тимофей позвонил сам.
— Пап, мне для проекта фотка нужна. Где мы вместе. Тема «Моя семья».
— Сейчас поищу, отправлю.
Роман открыл галерею. Листал. Попадал всё время в стройку — телефон был забит ей. Вот фундамент: серый бетон, арматура торчит, июль четырнадцатого, на заднем плане Лёхина спина, красная от загара, и тень от бетономешалки. Вот стены: газоблок, ряды неровные снизу, ровнее к верху — учился по ходу дела, первый раз клал, смотрел ролики, звонил знакомому каменщику, переделывал. Вот крыша: голые стропила, между ними небо, доски ещё пахнут смолой. Вот баня — голый сруб, ещё без кровли, Роман стоит на верхнем венце, машет рукой, Катя фотографировала снизу.
Нашёл фотку с Тимофеем — на речке, в двадцать втором, оба в плавках, сын держит окуня. Отправил.
И полистал дальше. Не потому что искал — не мог остановиться. Как будто десять лет проматывались на экране, по стройке, по этапам. Лето, лето, лето, осень, снова лето. И между фотографиями — видео. Он не помнил, что снимал его. Нажал.
Виктор Петрович, в той самой клетчатой фланелевой рубашке, стоит у стены. Стена свежая, газоблок без штукатурки. Виктор щурится на солнце и говорит: «Ну, Ромка, считай, полдома за лето сделал, молодец.» Улыбается. Хлопает ладонью по стене.
Дата в метаданных — август две тысячи семнадцатого.
Роман посмотрел два раза. Закрыл. Положил телефон экраном вниз.
«Полдома за лето сделал, молодец.» Не «мы сделали». Не «ты помог». «Ты сделал».
В пятницу вечером Роман достал папку из шкафа, положил на стол. Открыл. Пересчитал чеки — все на месте, триста восемьдесят штук. Нашёл тот, с итоговой суммой на обороте. Пять шестьсот пятьдесят пять. Подчёркнутое карандашом. Закрыл папку, но резинку натягивать не стал.
Потом нашёл в телефоне видео. Пересмотрел. Виктор на экране улыбался, хлопал по стене: «Ромка, считай, полдома за лето сделал». Роман поставил видео на паузу. Лицо тестя — не злое, не хитрое. Довольное. Искренне довольное. Он радовался, что дом растёт. Что зять работает. Что семья вместе.
Тогда они были семьёй, а сейчас — замок на воротах.
В субботу он позвонил Виктору Петровичу. Впервые за месяц.
— Виктор Петрович, мне надо поговорить. Приеду?
— Ну приезжай.
Тон обычный. Такой же, каким говорил десять лет, когда звал на стройку: «Ну приезжай, тут кирпич привезли, разгрузить надо». Как будто ничего не случилось.
Роман приехал к одиннадцати. Замок на воротах тот же, новый, но створки стояли открытые — ждал. Во дворе Роман прошёл мимо бани. Срубовая, из отборной сосны, брёвна он подбирал сам — ездил на делянку за Малоярославец, три рейса на газели, каждое бревно проверял на кривизну. Фундамент бани — отдельный, ленточный, тоже его. Печь — чугунная, заказывал из Вологды, неделю ждал доставку, на работе отпрашивался, чтобы принять. Дверь в баню Роман сделал из лиственницы, сам строгал, сам ставил. Виктор Петрович парился там каждую пятницу.
Дом — сто двадцать квадратов, два этажа, сайдинг, который Роман крепил в октябре двадцать первого под дождём, стоя на лесах. Водосток — тоже он, в ноябре, на стремянке, один, Катя звонила: «Ты опять там?» Двенадцать соток, посёлок Кузнецово. Всё это он мог бы обойти с закрытыми глазами.
Виктор Петрович сидел на кухне. Первый этаж, справа от прихожей — планировку Роман рисовал сам, на тетрадном листе в клетку, ещё в тринадцатом году, когда только женился на Кате и они втроём сидели тут, на участке, на пеньках, и Виктор говорил: «Ну, давайте, нарисуй, ты же инженер почти». Роман не был инженером, он был электриком, но рисовать умел: чертил планы цехов на работе, привык к масштабу.
Тамара Васильевна кивнула из коридора и ушла в комнату. Тихая, в домашнем халате, тапочки шаркают по линолеуму. За десять лет Роман слышал от неё, может, сто фраз. Она не вмешивалась.
Роман сел напротив тестя. Положил папку на стол. Синяя, без резинки — специально снял, чтобы быстро открыть.
— Виктор Петрович, я посчитал. Всё, что вложил в этот дом.
Виктор посмотрел на папку, потом на Романа. Не испугался, не удивился. Выражение терпеливое, как у человека, который заранее знает ответ.
— Ром, давай не будем.
— Не будем — что?
— Не будем считаться. Мы же не чужие.
— Виктор Петрович, вы мне замок на ворота повесили. Какие «не чужие».
Тесть отвёл глаза. На секунду, не больше.
— Это для порядка. Мало ли кто ездит, участок без присмотра. Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я считаю.
Роман открыл папку. Толстая пачка чеков, квитанций, накладных. Некоторые пожелтели, бумага хрупкая, но маркерные надписи чёткие, как в первый день.
— Тут триста восемьдесят чеков. Каждый подписан: дата, что купил, куда пошло. Итого материалов — два миллиона девятьсот двадцать пять тысяч рублей.
— Ну и ладно. Ты для себя старался, Ром. Для Катьки, для Тимки.
— Четыре тысячи двести часов работы. По средней ставке строителя шестьсот пятьдесят рублей — два миллиона семьсот тридцать тысяч. Вместе с материалами — пять миллионов шестьсот пятьдесят пять тысяч.
Роман достал чек из папки, тот, на обороте которого писал. Положил перед тестем цифрой вверх.
— Пять миллионов шестьсот. Там мой каждый гвоздь.
Виктор Петрович посмотрел на цифру. Налил себе чаю из заварника. Держал чашку двумя руками, хотя чай был горячий.
— Ромка, жизнь — не бухгалтерия. Ты тут жил каждое лето, шашлыки, баня, Тимку на речку водил. Это тоже чего-то стоит.
— Шашлыки на мясо, которое я привозил. Баню, которую я построил. Речку, до которой я дорогу от калитки выкладывал плиткой.
— Ром.
— Кадастр дома с участком — шесть миллионов восемьсот. Мой вклад — восемьдесят три процента. Ваш — участок за сто восемьдесят тысяч в восьмом году. Это семнадцать процентов.
— Дом не продаётся. Мне жить негде.
— Я и не говорю продавать. Я говорю про факт.
— Какой факт?
— Что дом построил я. А вы мне повесили замок.
Виктор поставил чашку. Тихо, точно, не стукнув о стол.
— Ром, давай я скажу, как вижу. Ладно?
Роман кивнул.
— Я купил этот участок в две тысячи восьмом. За сто восемьдесят тысяч, которые копил восемь лет. Восемь лет, Ром, — на зарплату мастера. Каждый месяц откладывал по чуть-чуть, Тамара знает. Денег на строительство не хватило — ну, не хватило. Пенсия маленькая, Тамара болеет, ты знаешь. Ты пришёл в семью, женился на Катьке, сказал: построю. Я обрадовался. Мы работали вместе. Ты — молодой, сильный, основное делал. Я помогал: раствор мешал, доски подавал, Тамара квас варила, обеды готовила. Десять лет, да. Но я тебя не заставлял. Ты строил для Катьки. Она хотела дом, ты строил. Развелись — ну, жаль. Но дом на моей земле, оформлен на меня. Я не обманывал и не воровал. Так сложилось.
Роман слушал. Виктор говорил ровно, без злости, без надрыва. И в этом было самое тяжёлое — тесть верил в свои слова. Не хитрил. Не юлил. Просто видел по-другому. Его участок, его документы, зять помогал добровольно. Точка.
— Виктор Петрович, Катя мне говорила: «Это будет наше родовое гнездо, Тимка будет тут лето проводить». Наше. Она говорила — наше.
— Может, и говорила. Но оформлен дом на меня. И Катька тебе не враг, она мать Тимофея. Зачем ты ей звонишь, трясёшь?
— Я ей один раз позвонил. Спросить, почему замок. Она сказала — «ты не семья».
Виктор промолчал.
Роман достал из кармана телефон. Положил рядом с папкой.
— Я фото листал. Для Тимофея — он на школьный проект просил, «Моя семья». Листал и нашёл видео. Случайно. Август семнадцатого. Вы стоите у стены, газоблок свежий. Говорите на камеру: «Ну, Ромка, считай, полдома за лето сделал, молодец». Помните?
Виктор не ответил. Отпил чай.
— Полдома за лето, — сказал Роман. — Не «мы сделали». Не «ты помог». «Ты сделал». Ваши слова. На видео. С датой.
— И что? Я тебя благодарил.
— «Ты сделал» — это не «ты подарил», Виктор Петрович.
Тесть отодвинул чашку. Посмотрел в сторону, на стену, на которой висела полка — Роман крепил её в девятнадцатом.
— Ром, ты что, в суд собрался?
— Я ничего пока не собрался. Я пришёл поговорить. С чеками.
— Ну и что мне с ними делать?
— Посмотреть. Почитать. Каждый. Триста восемьдесят штук. Там есть чек за дверной замок — помните? Четыре тысячи семьсот, «15.03.23». Я этот замок покупал, я врезал, вы дверь держали. А мне вы — навесной на ворота. За шестьсот восемьдесят рублей.
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я десять лет каждую субботу ездил сюда. Каждый отпуск. Тимофей рос без отца по выходным, потому что отец был на стройке у деда. Катя говорила — родовое гнездо. А оказалось — ваш дом, и я тут никто.
— Ты не никто. Ты отец Тимофея.
— Отец Тимофея без ключа от ворот.
Виктор нахмурился. Роман видел: ему неудобно. Не стыдно — именно неудобно, как человеку, который знает, что формально прав, но чувствует, что что-то не сходится.
— Ром, ну хочешь — я тебе дам ключ от нового замка. Ладно, погорячился. Приезжай, Тимку привози, баню топи. Я не против.
— А чеки?
— При чём тут чеки?
— При том, что я в эту баню вложил триста сорок тысяч материалами. Брёвна я выбирал. Печь я заказывал. Дверь из лиственницы — я строгал.
— Баня — это подарок был. На юбилей мне, ты сам сказал: «Виктор Петрович, к вашему шестьдесят пятому успеем».
Роман помолчал. Он действительно так сказал. В двадцать первом году, когда начинали, Виктору исполнялось шестьдесят пять, и Катя предложила: давай баню к папиному юбилею, он всю жизнь мечтал. Роман согласился. Строил полтора года, потому что параллельно доделывал дом. На юбилей не успел — закончил к февралю двадцать второго, Виктор первый раз парился в марте, вышел красный, довольный, сказал: «Ромка, золотые руки». Золотые руки за триста сорок тысяч и четыреста часов работы.
Виктор встал, прошёлся по кухне. Три шага до стены, три обратно. Кухня маленькая — Роман проектировал экономно, чтобы в гостиной больше места.
— Ром, я не хочу ссориться. Ты мне не чужой. У нас внук.
— Тимофей — мой сын.
— И мой внук.
— Виктор Петрович, вы этот дом не удержите. Пенсия двадцать две тысячи четыреста. Газ зимой — семь тысяч в месяц. Налог на имущество — четырнадцать в год. Дренаж не доделан, весной подвал зальёт. Систему отопления на зиму надо консервировать — кто будет?
— Разберусь.
— Чем? Кого позовёте? За какие деньги?
Виктор сел обратно. Промолчал. Роман видел: тесть знал. Знал, что один не потянет. Дом требует рук, денег и времени — всего того, что десять лет давал Роман. Без него сто двадцать квадратов обернутся прорванными трубами, затопленным подвалом и трещинами по стенам через пару зим.
— Я сорок лет работал, — сказал Виктор тихо. — Мне этот дом — единственное, что есть. Ты молодой, заработаешь. У тебя квартира.
— Однушка тридцать четыре метра, ипотека семнадцать тысяч. Зарплата пятьдесят восемь. Алименты на Тимофея. Мне некуда отступать, Виктор Петрович.
— А мне?
Они молчали. Из коридора донёсся звук — Тамара Васильевна что-то передвигала. Потом стихло.
Роман вытащил из папки ещё один чек. Самый первый по дате. «28.06.14 — арматура фундамент — 34 500». Июнь четырнадцатого. Они с Лёхой таскали эту арматуру на себе от газели до котлована, метров двести, потому что машина не проехала по грунтовке после дождя. Виктор тогда вынес трёхлитровую банку кваса — Тамара варила, с хлебными корками, мутный, холодный, из погреба. Лёха выпил литр залпом и сказал: «Батя, тебе памятник за этот квас». Все смеялись. Это был второй месяц стройки. Роман ещё верил, что строит свой дом.
— Помните этот день? — спросил он, показав чек. — Июнь четырнадцатого. Мы с Лёхой арматуру таскали. Тамара Васильевна квас принесла.
— Помню, — сказал Виктор.
— Двенадцать лет назад. Я тогда был уверен, что строю для своей семьи.
— Ты и строил.
— А получилось — для вас.
Виктор открыл рот, хотел сказать что-то, но из коридора вышла Тамара Васильевна. Стояла в дверном проёме, невысокая, в том же халате. За десять лет Роман мог пересчитать её реплики по пальцам. Она не вмешивалась. Но сейчас вмешалась.
— Витя, — сказала она негромко. — Он крышу три раза перекрывал. Три раза. Первый — потому что ты сэкономил на гидроизоляции. Второй — после урагана. Третий — потому что тебе цвет не понравился. Три раза, Витя.
Виктор повернулся к ней. Молчал. Тамара развернулась и ушла. Шлёпанцы по линолеуму, скрип двери.
Три раза. Роман помнил каждый. Первый — осень пятнадцатого, когда Виктор сам купил гидроизоляцию подешевле, мастику какую-то со склада у знакомого, «зачем переплачивать, и так сойдёт». К весне протекло в трёх местах. Роман снял профлист, содрал старую мастику, положил нормальную гидроизоляцию, уложил профлист заново. Второй — после урагана в восемнадцатом, когда ветром сорвало два листа и погнуло конёк. Третий — в двадцатом, когда Виктор решил, что зелёный профлист не сочетается с бежевым сайдингом. Попросил поменять на коричневый. Роман поменял. Каждый раз — неделя работы, подъём на крышу, спуск, снова подъём. Катя тогда сказала: «Папа капризничает, ну потерпи». Роман терпел.
Он закрыл папку. Положил перед Виктором, рядом с чашкой.
— Посмотрите. Каждый чек. Не торопитесь.
— И что потом?
— Не знаю. Но дренаж я доделывать не приеду. И крышу перекрывать — в четвёртый раз — тоже.
Роман встал, одёрнул куртку. Вышел из кухни, прошёл по прихожей, которую сам обшивал вагонкой — планка к планке, на кляймеры, без видимых шляпок. Открыл входную дверь, ту самую, с замком за четыре тысячи семьсот. Вышел.
Ноябрьский воздух, сырой и тяжёлый. Справа — баня, его баня, два сезона работы. Слева — канава дренажа, обрывается на полпути к забору. Рядом — лужа. Вода стоит у самого фундамента. Он видел это каждую осень и каждый раз говорил: надо доделать. Теперь — некому.
Роман сел в машину. На пассажирском — брезентовая сумка с инструментами, взятая утром по привычке. Десять лет: суббота, сумка, Кузнецово. Он расстегнул молнию. Шуруповёрт, уровень, набор бит, рулетка, моток изоленты. Каждый инструмент побывал в этом доме чаще, чем сам Роман в собственной квартире.
Он переложил сумку на заднее сиденье. Завёл двигатель. В зеркале заднего вида мелькнул Виктор Петрович — стоял на крыльце, в руке белый прямоугольник. Чек.
Семьдесят километров до Калуги. Бухта дренажной трубы лежала в багажнике.