Давид Петросян наблюдал за деревенским домом, где жил лесник. Было доподлинно известно, что этой ночью туда придёт немецкий шпион, продался лесник фашистам, когда те стояли в деревне. Группа захвата уже сутки была в доме, Давида, как молодого сотрудника, оставили страховать снаружи. Он считал эту ночную операцию своим экзаменом. Возле забора дома напротив, мелькнула тень, ночь была тёмная, но Давид её заметил. Приготовив пистолет к бою, Петросян чуть присел, теперь его за кустами точно не видно. И тут случилось то, чего ну никак нельзя было ожидать! На секунду вспыхнула спичка, осветив мужское лицо, спичка погасла, остался огонёк папиросы, потянуло табачным дымом. «Что же это за шпион такой неаккуратный?!» - подумал Давид, а потом вспомнил, что бывалые разведчики на курсах подготовки рассказывали, что немцы часто применяли такой ход, нарочно обнаруживая себя, тем самым провоцируя русских разведчиков действовать с неудобной позиции. «Это именно такой случай! Пока группа выбежит из дома, пока я пройду через калитку, он уйдёт огородами!» - размышлял Петросян. Днём он внимательно осмотрел место предполагаемого задержания и хорошо помнил заваливший забор напротив, именно там и стоял шпион.
Давид Петросян родился в Ереване в семье директора школы и учительницы. Учился хорошо, а как же - положение родителей обязывало. Мальчик посещал кружок моделирования, внеклассные занятия по немецкому языку, секцию борьбы, времени на детские шалости почти не оставалось. Воспитывался Давид в строгости, ему с детства рассказывали о чести и доблести предков.
Когда в 1941 году началась война, Петросяну было шестнадцать лет, понятное дело в армию его не взяли, несмотря на все просьбы. Он был назначен бригадиром таких же, как он подростков. Их задачей было освободить классы школы от парт, стульев, другой мебели, планировалось, что здесь разместится формировавшийся в Ереване стрелковый полк.
Лето 1942 года. До жителей города доходили плохие новости о положении на фронте, Давид не находил себе места, он считал, что именно без него там не обойдутся. На следующий день после того как ему исполнилось семнадцать, он пришёл в военкомат. Сев на лавку напротив двери военкома, заявил, что не уйдёт, пока его не призовут. Призвали. Придя домой, чтобы собрать вещи, он увидел плачущую маму и хмурого отца. Ему позвонили из военкомата. Прощание было долгим. Мама буквально повисла на его шее не желая отпускать, отцу с трудом удалось её успокоить. С отцом было проще, он крепко, по-мужски пожал руку сыну.
Давид не узнал свою родную школу! Закопчённые до чёрного цвета стены классов, оказывается те, кто был здесь до них, сожгли в буржуйках парты, стулья, в некоторых окнах отсутствовали стёкла. В кабинете директора школы расположились командиры. Прямо как в детстве Давида, в этот кабинет вызывали по одному призывников, словно они были двоечниками. «Началась делёжка!» - шептался народ. Когда очередь дошла до Петросяна, он понял значение этого выражения. Несколько командиров внимательно изучили документы Давида. Один из них кивнул головой и что-то написал на листке бумаги. Намного позже Давид Петросян узнал, что тогда происходило. Командиры отбирали курсантов в различные военные училища, учитывалось образование, приветствовалось техническое, знание русского языка - обязательно, опять же приветствовалось знание немецкого. Так Давид попал в пулемётное училище, на курсы младших командиров, правда до училища ещё предстояло добраться, находилось оно в Куйбышеве. Каким-то образом отец Давида узнал дату и время отъезда сына, родители пришли на вокзал вместе с другими родственниками убывающих на фронт, но к призывникам никого не подпустили.
По мнению Давида, дорога была долгой, а может ему это показалось, потому что он никуда раньше не ездил. Старый скрипучий вагон, в котором раньше возили животных, конечно, отмыли, но запах остался. Он впитался в кожу, воняло потом долго.
Прибыли. Двух этажные казармы, штаб, столовая, туалет на улице. Те, кто приехал сюда раньше рассказали, что до войны здесь располагалось пехотное училище. Давид выбрал себе кровать, ещё не знакомый с воинскими правилами, с большим удовольствием уснул на ней. Вечером в казарму пришёл старший политрук. Он приказал всем сесть на табуретки. Давид думал, что сейчас начнутся занятия, но тот стал читать вслух газету «Правда», попутно объясняя тезисы из речей Сталина и прочих, кто находился в Москве. Его понимали с трудом, так как он сильно заикался, оказалось, что это после контузии.
Прошла неделя и вот всё закрутилось, завертелось. Всех курсантов переодели в военную форму, за зданием казармы развели большой костёр. Каждый курсант должен был лично бросить в него свою гражданскую одежду. Такие кострища горели за каждой казармой, а где и два.
Через три дня всех новоприбывших привели к присяге. Давид с гордостью читал слова с листа бумаги, которыми он клялся защищать Родину ценой своей жизни. Произошла пара курьёзных случаев: оказалось, что двое курсантов не умеют читать по-русски! Как же их пропустили?! Увезли неудавшихся пулемётных командиров в неизвестном направлении.
Начались занятия. До обеда была теория, после обеда практика. Правда из пулемёта стреляли мало, патроны нужны были для фронта, а вот из винтовки пожалуйста, аж полная обойма на курсанта. Да и не главным была для командира пулемётного взвода сама стрельба, главным было командование подразделением. Умело расставить расчёты на местности, использовать своё преимущество в неожиданном ударе, грамотно подобрать и оборудовать укрытие, сдержать наступление врага, предотвратить оставление подчинёнными позиции из-за страха перед наступающим противником. Пулемёт «Максим» разбирали почти до винтика, а потом собирали. К концу месяца обучения капитан Горшков, пообещал тому, кто соберёт пулемёт вслепую, под шинелью, присвоят лейтенанта. Давиду и ещё десяти курсантам это удалось.
Караульную службу никто не отменял. Как и другие роты, курсанты, с которыми служил Давид, ходили в караул и кухонные наряды, а бывало и туалет уличный чистили. И вот как-то уже в конце октября, когда Петросян стоял в карауле по охране продовольственного склада, ночью из-за забора его окрикнул знакомый голос:
- Давид, я много не возьму, мне бы только чтобы на дорогу хватило. Пропусти.
Давид узнал говорившего, это был его земляк.
- Нет! Уйдёшь сейчас! - твёрдо, с полной решимостью в голосе ответил Давид.
- Не уйду!
Противников было трое. Они набросили на его голову шинель, из-за спины, стали душить. Давид изворачивался, едва смог освободиться, но что толку, винтовку-то у него отобрали! Переведя дыхание, Петросян пошёл в атаку. Земляка положил на землю броском, тот ударившись спиной о землю, захрипел. Второй наподдавший держал в руке нож. «Убью!» - крикнул он. Пришлось Давиду с ним повозиться, сломанная рука угомонила его, остался лежать на земле. Третий просто сбежал, но Давид видел его лицо, и решил всё рассказать командирам. Через час всех троих расстреляли перед личным составом роты, кто их хоронил и где, Давид не знал.
Давид слышал, что подобные ситуации происходили и в других ротах, но об этом нельзя было говорить. Картавый старший политрук на своих занятиях часто упоминал этот факт (нельзя говорить). Обучение продолжилось, про Давида командование училищем забыло, будто и не было никакого происшествия, храбрых действий курсанта.
На фронт Давид прибыл в ноябре сорок второго. Правда не совсем на фронт, а в запасной полк. Командир роты очень обрадовался пополнению, Давид приехал не один, ещё два младших лейтенанта с ним прибыли, а он как лейтенант, сдержал обещание капитан Горшков, был старшим.
Уже вечером у Давида прошло знакомство с взводом, а главное с его вооружением. Четыре «Максима» были в исправном состоянии полностью, Петросян лично их проверил, а вот дополнительные два «Дегтярева» один ручной, второй станковый вызывали большие сомнения. Весь взвод собрался на полянке, наблюдая, как их новый командир осматривает эти пулемёты. Со станковым Давид разобрался быстро, там была проблема в затворе, можно было исправить, а вот с ручным сложнее – нужно менять ствол.
- Может, товарищ лейтенант, у немцев ствол позаимствовать? – спросил один из бойцов, явно пытаясь задеть командира.
- Можно, только тогда ты свои сапоги меняешь на три размера меньше. Договорились?
Боец понял, что своими словами может только проблем себе нажить, поэтому замолчал.
В декабре сорок третьего началась подготовка к наступлению, но как выяснилось позже участвовать роте, где служил Петросян, в нём не пришлось.
Вдалеке гремели разрывы снарядов, над головой пролетали самолёты, Давиду даже показалось, что он слышал крики «Ура», хотя это было невозможно, а рота капитана Ефремова сидела в лесочке, прикрывая тыл наступающей дивизии. Красноармейцы недовольно ворчали, наверное, завидовали своим товарищам, которые в этот момент атаковали противника. Давид расставил пулемётные расчёты так, как его учили, оставив в резерве станковый пулемёт «Дегтярёва». Подошёл командир роты, выслушав Петросяна, похвалил.
- Там жарко будет, немец любыми способами попытается остановить наступление, будь готов ко всему, - предупредил он.
- Готов, товарищ командир, ко всему. Я на этом фланге останусь, с резервом.
- Хорошо.
Ещё раз проинструктировав расчёт «Максима», Давид перебежал в окоп, где стоял станковый «Дегтярёв».
- Как у вас? – спросил он бойцов.
- Пусть только сунутся! – отвечая, улыбнулся один из них.
- Уверенность – это хорошо, но недооценивать противника нельзя. Ждём.
Трое автоматчиков курили, тихо меж собой переговариваясь, это было прикрытие пулемётного расчёта, который находился в отдалении от основных сил роты.
Прошло больше часа, судя по звукам боя, он то затихал, то разгорался с новой силой. Давид не убирал глаз от окуляров бинокля, он будто чего-то ждал. И дождался!
- Товарищ лейтенант, немцы! – крикнул один из пулемётчиков, показывая на кусты.
- Я их уже давно заметил, лишь бы соседи рано не начали!
Соседи начали рано. Длинные очереди «Максима» срЕзали ветки, слышались выстрелы из ППШ, один из немецких солдат упал, другие отошли.
- Вот натворили! Себя раскрыли, а толку ноль! Сейчас вдарят по ним со всей силы! – ругался Давид.
Так и вышло. Короткими перебежками, укрываясь за кустами, поваленными деревьями и ещё Бог знает за чем, к бойцам приближалось до роты противника.
- Нам-то чего делать? – спросил Гречихин, первый номер расчёта.
- Только попробуй выстрелить без моего приказа! Сам расстреляю! – ответил Давид.
Петросян наблюдал за противником, в этот раз соседний расчёт пулемёта и бойцы роты всё делали правильно, подпускали врага ближе. «Всё, можно!» - мысленно скомандовал им Давид, и его как будто услышали. Немецкая пехота падала как скошенная трава, те фрицы, кто был не настолько храбр, чтобы продолжить наступление, залегли, отстреливаясь, отползали.
- А мы чего молчим? – спросил один из автоматчиков Давида.
Тот повернулся к нему, и неожиданно для всех лёг на дно окопа.
- Командуй, а я полежу, - ответил он ему.
- Ну, уж нет, я командовать не умею, - автоматчик замахал руками.
- Тогда молчи!
Шёл бой, а Давид только наблюдал за ним.
- Наши идут! – раздалось справа.
- Какие наши? – Давид повернулся к говорившему.
- Наши немцы!
Боец показал пальцем в противоположную от боя сторону. Давид посмотрел в бинокль, действительно, три немецких солдата крались по кустарнику.
- Пулемёт обходят, скоро совсем рядом с нами будут. Бородич, приказ помнишь?
- Помню – не стрелять.
Давид не сводил глаз с немецких солдат. Его удивило, что стрелкового оружия при них не было, но у каждого по две «колотушки». Просчитав траекторию их движения, Петросян понял, что минут через пять они будут совсем близко от его окопа.
«Всё, теперь!» - скомандовал себе Давид и выскочил из окопа. Первого немца он бросил на землю головой вниз, раздался хруст шейных позвонков, второго сбил с ног подсечкой, а третий сам упал и закрыл голову руками, не выпуская из них гранаты. Все гранаты поверженных им фашистов буквально за минуту улетели в сторону врага. Схватив за воротники пленных, Давид потащил их в свой окоп, там их очень «вежливо» приняли, отвесив таких тумаков, которых они и от родителей не видели.
- Товарищ лейтенант, я такого никогда…! – восхитился второй номер расчёта.
- Курить бросай! – ответил ему Давид.
Здесь бой совсем стих. Несколько бойцов соседей бросились за отступающими немцами.
- Разрешите, товарищ лейтенант, с ними? А то мы тут всё пропустили! – спросил один из автоматчиков.
- Гуляйте!
Бойцы бросились в атаку. Через час в расположение роты привели двенадцать пленных солдат и немецкого офицера в чине лейтенанта. Давид подошёл к ним, немецкий офицер поражался действиям Петросяна, хвалил, а вот прибывший сюда же командир роты чуть ли не кричал.
- Ты чего на них без оружия бросился?! – спросил он Петросяна.
- А зачем стрелять, себя обозначать? Кто знает, сколько у них ещё сил осталось.
Немецкий офицер что-то сказал.
- Чего он там бормочет? – спросил ротный у Давида.
- Говорит, что в их армии меня бы обязательно наградили.
- Ну, раз немец говорит…, - ротный позволил себе несколько некрасивых, но достаточно понятных каждому слов, - спроси, чего это трое без оружия были?
Давид перевёл вопрос ротного немецкому лейтенанту. Тот ответил.
- Солдаты напились и подрались. Оружие у них отобрали и отправили уничтожить ваш пулемёт. Пообещали, что тот, кто вернётся, будет прощён.
- А я всегда говорил, что пьянство на войне недопустимо! – сказал своё последнее слово командир роты.
В марте 1943 года Давид Петросян получил приказ двумя пулемётами и взводом автоматчиков перекрыть проход между холмами. Попытались окопаться, но земля ещё не совсем оттаяла, едва смогли снять дёрн, получившееся углубление тут же заполнила вода. Сколько будет противника, какое у него вооружение - неизвестно. Давид распределил боеприпасы, гранаты между расчётами, автоматчики имели своё.
Говорят, что ждать и догонять трудное дело, так и есть. Нервничая, Давид грыз тонкие ветки невысокого кустарника, остановился, когда от горечи во рту стало сводить скулы. Ближе к обеду показались пятеро немецких солдат, они шли осторожно, на их карабинах сверкали штыки. «Разведка» - понял Давид, отдал приказ не стрелять. Немцы подошли к валуну в высоту больше человеческого роста, остановились, пару минут посовещались, после один из солдат убежал назад. «Сейчас начнётся» - был уверен Петросян. Проход между холмами шириной не больше пятидесяти метров быстро заполнился серой массой. Жалкое зрелище! Кто-то хромал, опираясь на палку, у кого-то рука по локоть в бинтах, половина солдат без касок, но все с оружием. «Что это за подразделение такое побитое?» - гадал Давид. Когда противник прошёл валун, два пулемёта и пятнадцать автоматов открыли огонь. Причём один из «Максимов», тот, который располагался выше, стрелял в центр этой массы. Несмотря на ранения, немцы оказали ожесточённое сопротивление, но что они могли сделать против пулемётов красноармейцев, совсем скоро они стали отходить, но тела их убитых товарищей затрудняли проход. Каждая пуля бойца находила свою цель.
Скоротечный бой закончился, но Давид был уверен, что это далеко не конец. На вершине одного из холмов три немецких солдата установили пулемёт, Давид хорошо видел в бинокль их приготовления к бою. Отправив трёх автоматчиков устранить угрозу, стал ждать появления основных сил.
Прошло не более получаса, когда проход снова закипел. Немцы подходили укрываясь за телами убитых или раненых товарищей. И снова валун послужил ориентиром для открытия огня, и снова пулемётчики разили врага точным огнём. Этот бой длился почти час. Немцы наваливались волнами, гибли, падали ранеными, но шли вперёд. Хорошо помогли автоматчики, которым удалось захватить немецкий пулемёт на вершине холма, но вот-вот закипят пулемёты, боеприпасы на исходе. «Что делать?» - думал Давид. Он решился на отчаянный шаг. Приказав прекратить огонь, решил подпустить врага на расстояние броска гранаты. Немцы осмелели, пошли, даже не пригибаясь. Вот тут и досталось им! Весь запас гранат был использован за несколько минут. Воспользовавшись совсем маленькой передышкой, пулемётчики долили воды в кожухи пулемётов, снарядили оставшимися патронами ленты. Немцы снова пошли в атаку, и снова Давид сделал что-то для всех не понятное. Он встал во весь рост и крикнул на немецком языке: «Мы вас отсюда не выпустим! Сдавайтесь, иначе смерть!». Бородич дал длинную очередь точно по головам врага, хороший стрелок был.
Немецкие солдаты лежали на земле, было видно шевеление тел, но, ни единого выстрела не прозвучало. Минуты ожидания были равны часу, наконец, поднялся один солдат, потом второй, третий, десятый, они шли в сторону пулемётчиков, держа своё оружие стволами вниз. Давид приказал пулемётчикам держать фрицев на прицеле, а автоматчикам разоружать и принимать пленных. Опустив голову вниз, они ожидали своей участи. Поняв, что помощи в их сопровождении ждать долго, Давид разрешил им сесть на землю.
- Вы, товарищ лейтенант, конечно командир, но как по мне стояли бы они до утра, - сказал младший сержант, который командовал автоматчиками.
- Вот именно этим мы от них и отличаемся, – ответил Давид.
Вечером ротный подводил итоги дня.
- Петросян, а зачем нам столько пленных? – в его голосе не было добра.
- Не убивать же мне их, - возразил Давид.
- Так в бою же уничтожил бы, так?
- Не так! Сдались добровольно, - стоял на своём Петросян.
- Голова от тебя болит! – чуть ли не крикнул ротный.
Подсчитали потом. В том бою подразделением, которым командовал лейтенант Давид Петросян, было уничтожено шестьдесят восемь немецких солдат и офицеров, тридцать два солдата и три офицера добровольно сдались в плен, к ним добавились раненые, получается рота и это без единой потери со своей стороны.
Прошёл месяц, Давиду Петросяну было присвоено звание старший лейтенант. В его взвод просились пулемётчики из других подразделений, но кто же их отпустит.
В мае наступающая Красная армия столкнулась с ожесточённым сопротивлением гитлеровцев, ни на шаг они не хотели отходить. Бои шли везде и всегда, ночь, день – никакой разницы. Территория предстоящего боя минировалась и теми, и теми, что вело к большим потерям с обеих сторон. Наступление Красной армии чередовалось с отступлением, деревни, сёла переходили из рук в руки по нескольку раз. Вот в такой сложной ситуации старший лейтенант Петросян получил приказ выдвинуться на передний край, который никак и нигде не был отмечен, занять позицию и в полной секретности ждать. Этим приказом рота была лишена всех оставшихся трёх пулемётов «Максим», взамен получила немецкие МГ.
Перед выходом Давид лично проверил вверенный ему личный состав. От тех, с кем он начинал свою службу, осталось немного, вот если только Горохов, тот всегда улыбался, но не от радости на что-то, а от контузии. Бородич ещё был, Макаров, тот остался без левого глаза, Скорин Пётр, Довженко Семён, Руль Павел, который за считанные минуты мог снарядить пулемётную ленту патронами. Ходили слухи, что он так на спор выигрывал табачок. Петросян в это не верил или делал вид, что не верит, обиженных проигрышем было много, все шли жаловаться к нему.
Пришло время. Пулемёты были разобраны максимально, все движущие их части перемотаны материей, чтобы даже звука не было. Четыре часа пробирались по лесам и болотам, как ни прискорбно, но один пулемёт утопили. Вышли на намеченный рубеж, а там кругом немцы. Подвела разведка! Один из автоматчиков вывел на сухое место, хорошо ориентировался в болотах. Выжали обмундирование, проверили вооружение. Стали ждать.
Утром в стороне немцев загудели танки, они не очень волновали Давида, ведь он ничего против них сделать не мог. Началась немецкая атака. Только танки уехали, бронетранспортёры и грузовики повезли пехоту. «Засуетились тараканы!» - злорадствовал Давид.
Вдали слышался бой, да ещё какой! До Давида доносился грохот разрывов. Страшно стало, когда своя же артиллерия начала обстреливать немецкие позиции, вот только кроме бойцов Петросяна здесь никого не было. Погиб Довженко Семён, пятеро автоматчиков, трое раненых, вот так начали бой. Продолжали сидеть и ждать врага, никто не сомневался, что он скоро вернётся.
Три немецких танка въехали на пригорок, один дымил из моторного отсека, его экипаж оставил свою машину.
- Господин майор, танк повреждён, продолжать бой не может, - доложил танкист.
- А мне плевать, разворачивай машину и в бой! – кричал майор.
- А может Вы с нами?
Майор выстрелил из пистолета танкисту прямо в голову. Танки стали разворачиваться, но тут снова прилетели снаряды со стороны позиции красноармейцев, возникла паника. Немецкие танкисты запрыгнули на броню двух исправных танков и дали дёру. Через десять минут появилась потрёпанная пехота. «А вот это уже наша цель!» - решил Давид и отдал приказ открыть огонь. Такого здесь из немцев никто не ожидал. Сопротивление почти не было, немного постреляли, кто успел, скрылись в лесу.
Ещё не веря в победу, пулемётчики и автоматчики чуть не открыли огонь по бойцам, которые вышли на облюбованную немцами полянку.
- Хозяйство Петросяна здесь? – спросил кто-то из прибывших бойцов.
- Здесь, - ответил Давид, терпя боль, когда ему перебинтовали руку.
- Мы от ротного. Можно, а то как очередь дадите! – со смехом спрашивали бойцы.
- И две дадим, нам не жалко. Проходите, - разрешил Давид.
- Хорошо у вас тут вышло! – высказался командир взвода бронебойщиков, - и танк есть!
- Смотри, он целый! А вы их портите, - смехом сделал Давид замечания старшему бронебойщиков.
Бойцы рассматривали трупы немцев, оттаскивая в сторону раненых.
- Служба у нас такая. Покурим, пока командиры не прибежали?
- Не курю, - ответил Давид, - но дымком с удовольствием подышу.
- Это выходит одинаково. Дыши.
Первым прибыл заместитель командира роты старший лейтенант Кулба.
- Докладывай, - обратился он к Давиду.
- А всё и так видно.
Обида была у Давида, потому так и ответил заместителю ротного. Обида за Довженко, за погибших от своего же огня автоматчиков, за раненых.
Война продолжалась, Давид терял боевых товарищей, ведь пулемёт первая цель для врага, а средств на его уничтожение у того хватало.
Бой за деревню Верхние Селищи начался с артподготовки. Давид видел, как в небо взлетают комья земли, брёвна и что-то там ещё, он очень надеялся, что работа артиллеристов облегчит наступление. В небо взмыла ракета, сигнал идти вперёд. Бойцы с криком «Ура» пошли в атаку, пулемётчики Петросяна не отставали. Когда до противника оставалось метров двести, тот встретил наступающих пулемётным огнём, бойцы залегли. Давид отдал приказ: «Подавить пулемётные точки», но это было не просто. Немцы хорошо оборудовали свою позицию, сложенные из брёвен укрытия надёжно их защищали. Рядом с Давидом устроились бронебойщики, Давиду понравилась слаженная работа первого и второго номера. Им удалось заставить замолчать два пулемёта, снова началась атака. Когда казалось что вот-вот и бойцы ворвутся в траншею, справа застрочил МГ, заставив залечь красноармейцев. Забросив автомат за спину, Давид стал обходить немецких пулемётчиков, подобравшись к ним с тыла, забросал пулемётное гнездо гранатами, атака продолжилась. К вечеру село было полностью освобождено.
Капитан Рахимов, командир разведроты, шёл в штаб, возле одного из домов он стал свидетелем того, как ротный Ефремов распекает Петросяна.
- Где должен находиться командир пулемётного взвода?! – спрашивал он.
- В бою, - отвечал старший лейтенант.
- Командир пулемётного взвода должен находиться в своём подразделении, оценивать обстановку, руководить подчинённым личным составом, а ты как простой боец с гранатой на пулемёт!
- Так я, товарищ капитан, и есть простой боец.
- Ты командир! Голова от тебя болит! Иди.
Петросян ушёл, Рахимов подошёл к Ефремову.
- Чего кричишь? – спросил он ротного.
- Надоели уже его выходки! – Ефремов попытался закурить, но сломал папиросу.
- Геройски себя старлей в бою вёл, тут хвалить надо, - тихим, спокойным голосов сказал Рахимов.
- Хвалить?! А где я потом нового командира взвода возьму? Надоел, понимаешь, надоел!
- Так отдай его мне.
- Забирай, - в сердцах сказал Ефремов, бросив сломанную папиросу на землю.
На том два командира и расстались.
Через три дня пришёл приказ о присвоении старшему лейтенанту Петросяну звания Героя Советского Союза. Капитан Ефремов пришёл к капитану Рахимову.
- Погорячился я тогда с Петросяном, у меня останется, - начал Ефремов с порога.
- Поздно. В штабе уже подписан приказ о переводе старшего лейтенанта в моё подразделение, завтра он должен прибыть ко мне. Тебя разве не оповестили?
- Вот, в штаб иду, вызвали, видимо за этим.
- Так иди, там тебя ждут.
Давиду капитан Рахимов понравился. Спокойный, рассудительный командир, голос на подчинённых не повышал, даже если случалась какая-то отрицательная ситуация, предпочитал разобраться в ней сам, не докладывая командованию. Разведчики его уважали. Назначение в его роте Давид отверг.
- Какой из меня заместитель командира роты, если я службу в разведке совершенно не знаю, - сказал он.
- Что предлагаешь? – спросил Рахимов.
- Сходить на задание несколько раз, кожей прочувствовать.
- Знаешь, что сказал Ефремов?
- Нет.
- «Где я потом найду командира взвода?» - это про тебя. Для него ты опытный командир, для меня тоже. Я слышал, ты борьбой занимался?
- Так точно.
- Немецкий знаешь?
- Не сказал бы что хорошо, но знаю.
- Давай так, старлей, принимай взвод Махнюка, он погиб неделю назад, а там видно будет.
На том и порешили.
Взвод лейтенанта Махнюка встретил Давида насторожено, ещё бы! Вчера пулемётчик, а сегодня разведчик. Рахимов дал Давиду две недели, чтобы тот вник в работу разведчиков, Петросян время не терял. Ему было всё интересно, старался запомнить любую мелочь, которая могла помочь выполнить задание. Такое рвение к учёбе разведчики его взвода оценили, каждый старался передать ему свои знания. И вот оно первое задание.
Едва только вышли из расположения, Давид подошёл к младшему сержанту Гурову, тот был опытным разведчиком.
- С этой минуты ты командир группы, я простой боец. Показывай что, да как, - сказал ему Давид.
- Хорошо, - совсем не по Уставу ответил разведчик, Давиду показалось, что Гуров совсем не удивился такому предложению.
К селу подошли уже в полной темноте, Гуров повёл группу вдоль огородных заборов. Вышли на улочку шириной не больше двух метров.
- Мы здесь уже были, взяли «языка», думаю, второй раз нас не ждут, - прошептал он Давиду, тот соглашаясь, кивнул.
Возле добротного дома стоял часовой, его было хорошо видно, а почему? А потому, что на крыльце стояла зажжённая керосиновая лампа. Часовой бил себя по щекам, что-то приговаривая.
- Чего это он? – спросил один из разведчиков.
- Комаров бьёт и считает их, - ответил ему Давид.
- Тут их столько, что он и цифры такой не знает. Дурень, лампу потуши! – посоветовал немцу разведчик.
- Отставить разговоры, - голос Гурова был строг, так и должно быть, - командир, здесь штаб. Мы тогда пьяного капитана, гауптмана по ихнему, выкрали. Теперь не знаю кто там.
- Надо возле отхожего места засаду сделать, - высказался Давид, Гуров согласно кивнул, - потянет кого-то на свежий воздух.
Так и сделали. Окружили одиноко стоящий домик со всех сторон. Через час на крыльцо вышел немец, потянувшись, он посветил вокруг всё той же керосиновой лампой, но что толку, всё равно ничего не видно.
- Майор! – прошептал радостно Давид, - берём!
- Нет, - возразил Гуров, - в нём больше центнера. Вы его потащите?
Майор позвал часового, тот прибежал быстро, будто только и ждал этого. Немецкий офицер приказал солдату освещать ему тропинку, что тот с готовностью сделал. Опроставшись, офицер пожелал часовому спокойной ночи. Давид жалел, что послушался Гурова, но у него опыт, а у Давида его нет. Ждали больше часа и вот, наконец, дверь открылась. На крыльцо вышел молоденький немец, на плечи которого был накинут китель с лейтенантскими погонами. Он тоже посмотрел вокруг, даже керосинку вверх поднял. Не понимал фашист, что на свету его видно, а что вокруг нет.
- Этот наш, - прошептал Гуров, - таким сопровождение в клозет не положено по званию, значит, часового звать не будет.
Разведчики наблюдали за молодым лейтенантом, было бы можно посмеялись от души, глядя, как тот прощупывает дорогу впереди себя выставляя вперёд правую ногу. Гнилая доска тротуара рассыпалась, лейтенант упал, уронив лампу, шумно вышло, прибежал часовой. Лейтенант его успокоил, заверив, что всё в порядке. Часовой ушёл, а лейтенант продолжил свой опасный путь, но не дошёл.
Утром капитан Рахимов хвалил Давида.
- Гуров сказал, что сделать засаду возле туалета была твоя идея. Правда?
- Так точно.
- Смекаешь, значит, нашу науку. Это хорошо, выходит не ошибся я в тебе.
В декабре 1943 года взвод старшего лейтенанта Петросяна получил задание разведать место, где накапливались немецкие танки для контрудара. Всё было как всегда: сдали документы, награды, у кого были письма из дома тоже. Вышли большой группой, чтобы разделившись осмотреть как можно больше территории. Группе, которой командовал Давид, не повезло, нарвались на немецкую засаду. Фрицев перебили, но почти все разведчики были ранены. Гуров вынес старшего лейтенанта на своих плечах. Госпиталь встретил запахом лекарств и неизвестностью в продолжении службы, задание то они провалили.
Утром, когда первые солнечные лучи заглянули в окно госпитальной палаты, к Давиду пришли гости. С виду ничего особенного, лейтенант и майор в общевойсковой форме. Лейтенант встал чуть в стороне, а майор присел на край кровати Давида.
- Как себя чувствуешь? – спросил он.
- Пару дней и бегать буду, - ответил Давид.
- Ты через неделю ходить научись, я к тебе ещё загляну.
Гости ушли, а Петросян ломал голову кто это был и зачем он им нужен, а то что он нужен, было написано на лице майора.
Прошло две недели, Давид уже стал забывать о тех гостях, но о нём не забыли. Тот самый лейтенант принёс в палату новую гимнастёрку и галифе. Давид осмотрел обмундирование. Погоны те же, знаки различия тоже, вот только сшито всё было гораздо лучше, чем обычная полевая форма для командиров.
- С чего такое барство? – спросил он лейтенанта, тот промолчал, но взглядом показал одеваться.
Давид подчинился.
На втором этаже здания, в маленьком кабинете, его встретил тот самый майор-гость.
- Как здоровье, товарищ старший лейтенант? – спросил он, прикуривая папиросу.
- Выздоровел, товарищ майор, - отрапортовал Давид, ещё не понимая кому.
- Про СМЕРШ слышали?
- Слышал, только толком ничего не знаю.
- Объясню.
Перед своими объяснениями, майор положил на стол два ордена Красной Звезды, медаль «За Отвагу», и конечно же орден Ленина и Золотую Звезду.
- Ваши? – спросил он Давида.
- Не все.
- Все Ваши, товарищ старший лейтенант. Теперь у меня вопрос: будете служить в контрразведке?
- Я ведь могу сказать нет?
- Можете, тогда у меня возникнет новый вопрос: почему?
Ответа тогда у Давида Петросяна не нашлось, да и не хотел он его искать, он жаждал помочь Родине справиться с фашизмом.
Огонёк папиросы стоял на месте, не двигался, Давид заподозрил новую хитрость шпиона. А что? Помести папиросу в ращеплену штакета, а сам иди, но нет, невидимая в темноте рука положила окурок на землю, секунда и он погас, видимо сапогом раздавил. Прошло не больше трёх минут, тень подошла к дому лесника. Мужской силуэт попытался заглянуть в окна, но они были зашторены толстой тканью. Постояв в раздумье пару минут, шпион поднялся на крыльцо, прислушался, его правая рука потянулась к дверной скобе, но даже не дотронулась её. Говорят, что зверь чувствует опасность, вот этот почувствовал. Осторожно спустившись с крыльца, шпион пошёл в сторону Давида. Заранее смазанные свиным жиром петли калитки даже не скрипнули, Петросян встал перед шпионом. Тот сделал два замаха ножом, Давид увернулся, третий удар пришёлся в живот контрразведчика, но Петросян смог вывернуть руку противника с оружием и положить его на землю. Завязалась борьба, Давид никак не мог обезоружить шпиона, настолько крепко он держал нож, тогда он пошёл на болевой приём. Хруст костей, крик был такой, что даже мёртвые собаки бы залаяли!
- Всё, сдавайся! – приказал шпиону Давид.
Нож упал на землю.
- А Петросян! Я всегда говорил, что у меня от тебя голова болит!
На выручку уже бежали, а Давид не ослаблял хватку. Ротный! Руки сами собой потянулись к горлу шпиона, но Давида оттащили в сторону.
В подвале дома лесника обнаружили матроса, вид у него был страшенный, но когда он вылазил из него, то не забыл надеть бескозырку.
- Ты головной убор сними, тельняшку, бушлат тоже, не позорь краснофлотцев, - предупредил его начальник отдела СМЕРШ.
Когда лесника со связанными за спиной руками выводили из дома, то за ним следом на крыльцо вышла жена. Она рыдала, сквозь слёзы только и смогла спросить:
- Господин начальник, а что делать с мукой?
- С какой мукой?
- С той, что нам немцы оставили.
- Раздайте людям.
- Как же, раздаст. К утру в болоте утопит, - усмехнулся лесник.
Давид Петросян много лет работал в органах государственной безопасности. В 1979 году был уволен со службы по причине здоровья, преподавал в академии КГБ. Ушёл из жизни в марте 1989 года со словами: «Больше в этом мире войны не будет».