Фаустпатрон считался оружием для трусов и стариков. Одноразовая жестяная труба с гранатой на конце, из которой мог выстрелить любой мальчишка из гитлерюгенда после пятнадцати минут обучения.
Кадровые офицеры вермахта морщились, когда речь заходила об этом «эрзаце», а геббельсовская пропаганда, наоборот, раздувала его до «чудо-оружия».
А вышло то, что этот презренный «кулак» (Faust по-немецки и есть «кулак») весной сорок пятого заставил лучших советских танкистов, прошедших от Сталинграда до Одера, лихорадочно искать защиту из самых неожиданных вещей, вплоть до немецкой мебели.
Летом 1942 года в Лейпциге, на фирме HASAG, доктор Генрих Лангвайлер получил серьёзное задание, от которого зависело многое. Лангвайлер был специалистом по баллистике и к противотанковому оружию не имел отношения, но его это не остановило.
В его задачу входило создать оружие, которое позволит рядовому пехотинцу предоставить возможность подбить танк. Не из пушки, не из ружья, а из чего-то такого, что можно было бы выпускать на конвейере дешевле велосипеда и вручать солдату в собранном виде.
К августу 1943-го первые пятьсот фаустпатронов ушли на фронт. Первые результаты, прямо скажем, впечатляли мало: граната с остроконечной боевой частью рикошетила на наклонной броне Т-34, а прицельная дальность не превышала тридцати метров. Подобраться к танку на такое расстояние без поддержки было чистым безумием.
Лангвайлер и его люди быстро доработали конструкцию, появился «панцерфауст» с тупой головной частью (она уже не соскальзывала с наклонной брони) и увеличенной дальностью до шестидесяти, а затем и до ста метров.
К концу войны немецкая промышленность, сама полуразрушенная бомбёжками, выдала более восьми миллионов этих одноразовых труб.
Вот и подумайте, читатель, что это за масштаб: по одному «фаусту» на каждого мужчину призывного возраста в тогдашней Германии, да ещё бы осталось.
Но до поры до времени советские танкисты относились к фаустпатрону без особого трепета. На открытой местности он был почти бесполезен: попробуй подберись к тридцатьчетвёрке на тридцать метров посреди чистого поля.
Доля потерь от «фаустников» на просторе не поднималась выше пяти процентов. Историк Алексей Исаев, поработавший с архивами, подсчитал, что даже во всей Берлинской операции на фаустпатроны приходилось около десяти процентов подбитых танков.
Командарм 2-й гвардейской танковой Семён Богданов после войны и вовсе отмахивался от разговоров о фаустпатронах, дескать, «жупел» немецкой пропаганды, пугало для нервных, и бояться его нечего, если экипаж грамотный и пехота рядом.
Всё изменилось, когда танки зашли в город.
Берлин готовили к обороне так, будто собирались держать его до Страшного суда. Окна и двери каменных домов с метровыми стенами заделывали кирпичом, оставляя щели-амбразуры. Баррикады высотой до двух с половиной метров перегораживали улицы, около четырёхсот железобетонных бункеров (некоторые в шесть этажей, со стенами толщиной до двух с половиной метров) торчали по всему городу, и полевая артиллерия была перед ними бессильна.
А в подвалах, на чердаках, в проломах стен засели фаустники. Их было много, очень много.
«Сейчас главным противником наших танков является не столько танк врага, сколько этот клятый фауст», - признал генерал Катуков, командовавший 1-й гвардейской танковой армией, и для борьбы с засадами выслал вперёд мотострелков.
В уличных боях расклад стал другим: 2-я гвардейская танковая армия генерала Богданова потеряла за время боёв в самом Берлине сто четыре машины, и семьдесят из них сожгли именно фаустники. Уже не десять процентов, а почти семьдесят. Тут никакой жупел, тут настоящая беда.
Конев в мемуарах признал потери и сказал, что за время Берлинской операции фронт лишился более восьмисот танков и самоходок, и немалая их часть сгорела в уличных боях, в каменных коридорах, где танку не развернуться, а фаустнику за каждым углом раздолье.
Танкисты, пережившие попадание и сумевшие выбраться, рассказывали жуткие вещи: кумулятивная граната пробивала броню узкой раскалённой струёй металла, летящей со скоростью до десяти километров в секунду (это, к слову, быстрее артиллерийского снаряда раз в десять-пятнадцать). Струя влетала в боевое отделение, и на этом для экипажа всё заканчивалось.
Снаружи танк порой выглядел почти целым, только маленькая оплавленная вороночка на башне, которую танкисты с чёрным юмором людей, привыкших ходить по краю, прозвали «засосом ведьмы».
Люки после попадания часто заклинивало от деформации, и эвакуация экипажа превращалась в отдельную операцию. Я полагаю, что именно эти картины, а вовсе не штабная статистика, и заставили фронтовиков искать хоть какую-то защиту.
Они нашли. Решение было кустарным, но по-своему остроумным. Конев позже вспоминал, что танки стали обвешивать «экранировкой» из жести и листового железа, и называл это средство «простым, но эффективным». Суть была вот в чём: если между гранатой и настоящей бронёй повесить тонкий лист металла, граната сработает раньше, «не в фокусе». Раскалённая струя, которая при штатном попадании влетает в танк, здесь вынуждена была преодолеть воздушный зазор, и за эти считанные сантиметры она теряла пробивную силу, расползалась и слабела.
Вместо пробоины на броне оставался лишь знакомый танкистам «засос ведьмы», оплавленная вмятина, от которой экипаж отделывался звоном в ушах и нервной дрожью.
Вот тут-то и появилась легенда о кроватях.
Ремонтные роты и заводы стали поставлять на фронт специальные сетчатые экраны фабричного производства, сваренные из железного прутка диаметром четыре миллиметра с шагом в сорок миллиметров.
Когда фотографии берлинских Т-34 с этими решётками на бортах попали к западным аналитикам, те решили, что русские танкисты посдирали с немецких кроватей панцирные сетки и приварили их к башням (а что, похоже ведь!). Байка прижилась так крепко, что гуляет по книгам и фильмам до сих пор.
На самом деле экраны делали из чего придётся: из листового железа, жести, иногда и впрямь из подручных решёток, найденных в разрушенных домах.
В 11-м танковом корпусе к делу подошли основательно: 20-я танковая бригада обшила машины по единому чертежу, без всяких кроватей, а в отчёте корпуса после боёв за Берлин появилась рекомендация ставить «предохранительные сетки» на все танки, которым предстоит работать в городе.
Дело, правда, шло туго: в соседней 65-й бригаде к 30 апреля из двадцати четырёх машин успели экранировать только пять, и именно эту пятёрку пускали впереди штурмовых групп, а остальные шли голые.
Уж не обессудьте, читатель, но реальная отдача от этих экранов вызвала споры ещё тогда.
Бронетанковое снабжение 2-й гвардейской армии устроило испытания и выяснило неприятную вещь, что решётка из четырёхмиллиметрового прутка от последних версий панцерфауста спасала плохо. Гранате хватало разгона, чтобы проломить сетку и добраться до основной брони.
По подсчётам, стойкость увеличивалась процентов на девять-восемнадцать, что для штабного отчёта звучит неплохо, а для экипажа, запертого в стальной коробке, означало лишь чуть более длинное «авось».
«Почему эту экранировку применили так поздно?» - задал Конев вопрос, который, видимо, мучил его самого.
И ответил:
«Потому, что практически не сталкивались с таким широким применением фаустпатронов в уличных боях, а в полевых условиях не особенно с ними считались».
Проще говоря, пока танки шли по полям и дорогам, фаустпатрон был мелкой неприятностью, а когда зашли в каменные лабиринты Берлина, стало поздно заниматься системным решением, и пришлось выкручиваться на ходу.
— Экраны ставить надо! - докладывал командир бригады наверх.
Начальник поморщился и постучал карандашом по карте.
— Где я тебе возьму сварщиков? У меня половина ремроты в лазарете. Бери что найдёшь и крепи как знаешь.
И крепили. Кто жестью, кто проволочными решётками, кто трофейным железом. Записки мемуаристов сохранили этот фронтовой быт, мол, на войне каждый выкручивается как умеет, и кустарный промысел ремонтников спас не одну жизнь, пусть штабные испытания потом и показали, что с точки зрения чистой физики экраны работали «на троечку».
Отдельного слова заслуживают те, кто стрелял из этих самых фаустпатронов.
Конев написал о них так:
«Фаустпатрон есть одно из тех средств, какие могут создать у физически не подготовленных и не обученных войне людей чувство психологической уверенности в том, что, лишь вчера став солдатами, они сегодня могут реально что-то сделать».
Батальоны фольксштурма, в которых бок о бок стояли шестидесятилетние ополченцы и четырнадцатилетние мальчишки из гитлерюгенда, дрались с каким-то истерическим упрямством.
Конев, надо отдать ему должное, объяснил природу этого упрямства точнее многих историков. Люди, получившие в руки оружие, которым можно подбить танк, ощущали себя защитниками, пусть и защищали они к тому времени обречённый режим.
Ветеран-танкист Василий Коваленко вспоминал те дни страшно:
«Горели дома, постройки, горели подбитые танки, машины, горело всё, что могло гореть. И так с утра до вечера. Если сегодня остался жив и экипаж цел и невредим, значит здорово повезло».
Вот и вся война в двух фразах, без прикрас и генеральских выкладок.
Второго мая берлинский гарнизон капитулировал. Фаустпатроны лежали в подвалах штабелями, никому больше не нужные.
Восемь миллионов «кулаков» не спасли Рейх, хотя и дорого обошлись в последние дни войны.
А кустарные экраны на бортах берлинских тридцатьчетвёрок оказались прадедушками того, что сегодня стоит на любой боевой машине пехоты: решётчатых противокумулятивных экранов, только теперь их проектируют инженерные бюро, а тогда варили ремонтники под обстрелом, из чего бог послал.
На Западе их по-прежнему иногда называют «русскими кроватями». Уж больно байка красивая, чтобы от неё отказываться.