Когда начальник охраны вывел запись на большой экран в переговорной, я думала, что Лена провалится сквозь землю. Или хотя бы покраснеет. Или заплачет.
Ничего подобного.
Она сидела с каменным лицом и смотрела, как её руки на экране роются в моей сумке. Как достают кошелёк. Как вытаскивают две тысячи. Как аккуратно кладут сумку обратно.
А потом повернулась ко мне и сказала:
— Это ты подстроила.
И знаете что? Половина людей в комнате ей поверила.
***
Меня зовут Ира, мне тридцать один год. Я работаю бухгалтером в торговой компании. Не маленькой, не огромной — человек семьдесят в офисе. Достаточно, чтобы все друг друга знали, но недостаточно, чтобы быть одной семьёй.
В нашем отделе пять человек. Главбух Тамара Петровна — женщина строгая, но справедливая. Две девочки помоложе — Настя и Оля. Я. И Лена.
Лена пришла два года назад. Сначала показалась милой. Улыбчивая, общительная, всегда готова помочь. Мы даже подружились поначалу. Обедали вместе, болтали о жизни, обменивались сериалами.
А потом что-то изменилось.
Я до сих пор не понимаю, что именно. Может, она решила, что я претендую на её место? Может, завидовала чему-то? Может, просто такой человек — сначала дружит, потом ненавидит.
Но примерно через год наша дружба закончилась. Резко. Без объяснений.
***
Первый звоночек был мелким. Настолько мелким, что я его почти не заметила.
Мы сидели на обеде. Я, Настя, Оля. Лены не было — она куда-то отошла.
— Слушай, а правда, что у тебя проблемы с деньгами? — спросила Настя.
— В смысле?
— Ну, Лена говорила, что ты жаловалась на долги.
Я нахмурилась.
— Я никому не жаловалась. Какие долги?
— Ну, она сказала, что ты брала кредит на машину и не тянешь платежи.
— Настя, у меня нет машины. И кредита нет. Откуда она это взяла?
Настя пожала плечами.
— Не знаю. Значит, перепутала что-то.
Я не придала этому значения. Мало ли, что люди путают. Может, она услышала про кого-то другого и перенесла на меня.
Но это было начало.
***
Через месяц у Оли пропали деньги из кошелька. Три тысячи.
— Точно помню, что утром были, — говорила она. — Я хотела после работы в магазин заехать.
— Может, дома забыла? — предположила Тамара Петровна.
— Нет, точно были. Я утром смотрела.
Все сочувствовали, качали головами. Кто-то предложил скинуться. Оля отказалась — неудобно.
А через неделю я услышала разговор. Случайно. Шла по коридору, за углом стояли Лена и девочки из отдела продаж.
— Я ничего не утверждаю, — говорила Лена тем особенным голосом, каким говорят, когда хотят утверждать, но снять с себя ответственность. — Но у Ольки деньги пропали как раз после того, как Ира в тот угол заходила. Сумки там рядом висят.
— Думаешь, она?
— Я ничего не думаю. Просто факт.
Я замерла. Не могла пошевелиться.
Это про меня. Она говорит про меня.
Хотела выйти, сказать что-то. Но ноги не слушались. А они уже разошлись.
***
Я подошла к Лене после обеда. Напрямую.
— Лена, можно тебя на минуту?
— Конечно.
Мы вышли в пустую переговорку.
— Я слышала, что ты говорила девочкам из продаж. Про Олькины деньги.
Лена подняла брови. Удивлённо. Искренне удивлённо — вот что меня поразило.
— Я? Что я говорила?
— Что я была рядом с сумками. Что это факт.
— Ира, ты что-то путаешь. Я такого не говорила.
— Я слышала своими ушами.
— Значит, неправильно услышала. Или кто-то другой говорил. Мы с девочками обсуждали совсем другое.
Она смотрела мне в глаза. Спокойно. Уверенно. И на секунду я сама засомневалась — может, правда послышалось?
— Ира, мы же с тобой дружим, — сказала она мягко. — Зачем мне про тебя гадости говорить? Это глупо.
— Мы дружили раньше. Последнее время ты меня избегаешь.
— Неправда. Просто много работы, вот и всё. Ты зря накручиваешь себя.
Она похлопала меня по плечу и вышла. А я осталась стоять с ощущением, что сошла с ума.
***
Но я не сошла с ума. Слухи продолжались.
Через две недели ко мне подошёл Серёжа из IT-отдела. Мы с ним нормально общались — не друзья, но приятели.
— Слушай, Ир, хочу тебя предупредить.
— О чём?
— Тут разговоры ходят. Про тебя.
— Какие разговоры?
Он замялся.
— Ну, типа... что у тебя проблемы. С деньгами. И что ты можешь... ну, понимаешь.
— Воровать?
— Я просто передаю, что слышал. Сам не верю, конечно.
— От кого слышал?
— Не помню точно. Кажется, в курилке кто-то говорил. Из бухгалтерии вроде.
Из бухгалтерии. То есть Лена.
— Серёжа, это бред. Полный бред.
— Я знаю. Поэтому и предупреждаю. Чтобы ты в курсе была.
Он ушёл. А я сидела и понимала, что это уже не случайность. Не недоразумение. Это целенаправленная кампания.
***
Я снова подошла к Лене. На этот раз была готова.
— Лена, нам надо поговорить.
— Опять? Ира, у меня работы много.
— Это важно.
Мы снова оказались в переговорке.
— Серёжа из IT сказал, что обо мне ходят слухи. Что я ворую. И что эти слухи идут из бухгалтерии.
Лена закатила глаза.
— И ты решила, что это я?
— А кто ещё?
— Кто угодно! У нас пять человек в отделе. Плюс секретарь рядом сидит. Плюс люди ходят постоянно.
— Но ты уже один раз говорила про меня. Я слышала.
— Ира, я тебе объяснила — ты неправильно услышала. Хватит уже паранойей страдать.
— Это не паранойя. Кто-то целенаправленно распускает слухи.
— Может, у тебя враги есть? Которых ты не знаешь? Может, кому-то насолила?
Я смотрела на неё и думала: как можно так спокойно врать? Смотреть в глаза и врать?
— Лена, если это ты — остановись. Пожалуйста. Это может плохо кончиться.
— Ира, это не я. И мне неприятно, что ты меня обвиняешь. После всего, что мы пережили вместе.
Она вышла. Обиженная. Оскорблённая. Жертва несправедливых обвинений.
А я осталась злодейкой.
***
Слухи не прекратились. Они разрастались.
Через месяц половина офиса шепталась за моей спиной. Я видела взгляды. Слышала обрывки разговоров. Чувствовала, как люди замолкают, когда я подхожу.
Это было невыносимо.
Я работала в этой компании четыре года. Четыре года безупречной репутации. Ни одного замечания, ни одного конфликта. И вот за два месяца всё превратилось в прах.
Пришла к Тамаре Петровне. Рассказала всё.
— Ира, успокойся, — сказала она. — Я тебе верю. Ты не такой человек.
— Но другие не верят. Я вижу, как на меня смотрят.
— Слухи — дело такое. Сегодня есть, завтра нет. Поработай хорошо, покажи себя, и всё забудется.
— А если не забудется?
— Тогда разберёмся.
Она была добрая, Тамара Петровна. Но наивная. Она не понимала, как работают слухи. Они не забываются. Они прилипают. Навсегда.
***
А потом пропали деньги. У меня.
Я точно помню, что положила в кошелёк три тысячи. Утром. Собиралась вечером оплатить интернет и купить продуктов.
Вечером полезла в кошелёк — пусто. Ни одной купюры.
Я перерыла всю сумку. Проверила карманы. Посмотрела на полу вокруг стола. Ничего.
Три тысячи испарились.
И тут до меня дошло. Это не просто слухи. Кто-то реально ворует. И этот кто-то — не я.
***
Я пошла к начальнику охраны. Виталий Андреевич — мужик суровый, но порядочный. Служил где-то, потом пришёл к нам. Ему я доверяла.
— Виталий Андреевич, у меня украли деньги из сумки.
— Когда?
— Сегодня. Где-то в течение дня.
— Сколько?
— Три тысячи.
Он помолчал.
— Ира, ты в курсе, что про тебя говорят?
— В курсе.
— И всё равно пришла?
— А что мне делать? Молчать? Пусть дальше воруют?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Хорошо. Я проверю камеры.
— Какие камеры? У нас в отделе нет камер.
— Официально — нет. Но есть скрытые. Для особых случаев.
Я опешила.
— Скрытые камеры? И давно?
— С прошлого года. После того, как несколько раз пропадали вещи. Руководство решило перестраховаться.
— И никто не знает?
— Никто. Кроме меня и директора.
Он встал.
— Подожди здесь. Я посмотрю записи.
***
Он вернулся через полчаса. С флешкой в руках.
— Ира, ты точно хочешь это увидеть?
— Да.
— Может, лучше сразу к директору?
— Нет. Сначала я сама.
Он включил запись на своём компьютере.
Камера захватывала угол, где стояли наши сумки. Чёткое изображение, хорошее качество.
Вот я вхожу в кадр. Кладу сумку. Ухожу.
Проходит время. Входят Настя, Оля. Кладут свои вещи. Уходят.
Потом появляется Лена.
Она оглядывается. Проверяет, нет ли никого. Идёт к моей сумке.
Открывает.
Достаёт кошелёк.
Вынимает деньги.
Кладёт обратно.
Уходит.
Всё это — спокойно, методично, без тени нервозности. Как будто делает привычную работу.
Я смотрела и не могла вдохнуть.
— Это не первый раз, — сказал Виталий Андреевич тихо. — Я проверил записи за последние два месяца. Она брала у всех. У Ольги, у Насти, у девочек из соседнего отдела. Понемногу. Чтобы не заметили.
— Понемногу?
— По две-три тысячи за раз. Но часто. Я насчитал одиннадцать случаев.
Одиннадцать случаев. Одиннадцать раз она лезла в чужие сумки. И всё это время обвиняла меня.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь к директору. Завтра утром. Соберём всех причастных и покажем запись.
***
Эту ночь я не спала. Лежала и думала.
С одной стороны — справедливость восторжествует. Все увидят правду. Моё имя будет очищено.
С другой стороны — почему-то не было радости. Только усталость и горечь.
Три месяца. Три месяца я жила с клеймом воровки. Три месяца люди отворачивались, шептались, смотрели косо. Три месяца я доказывала, что не верблюд.
И всё это время настоящая воровка сидела напротив и улыбалась.
Как она могла? Вот что не укладывалось в голове. Как можно воровать у коллег и одновременно обвинять невиновного? Какая каша должна быть в голове, чтобы так жить?
***
Утром собрали совещание. Директор, начальник охраны, Тамара Петровна, весь наш отдел. И ещё несколько человек — те, у кого тоже пропадали деньги.
Лена пришла последней. Села с краю. Улыбнулась всем.
— Доброе утро! А что за экстренное совещание?
Директор кивнул Виталию Андреевичу. Тот включил запись.
На большом экране появилось изображение. Наш угол с сумками. Лена входит в кадр. Оглядывается. Идёт к моей сумке.
В комнате повисла тишина.
Все смотрели на экран. Как она достаёт кошелёк. Как вытаскивает деньги. Как кладёт обратно.
— Это ты подстроила.
Голос Лены. Спокойный. Уверенный.
Я повернулась к ней.
— Что?
— Это ты подстроила. Подделала запись или подговорила охрану.
— Лена, это видео. Ты на нём.
— Это не я. Или это монтаж. Современные технологии могут что угодно изобразить.
Она смотрела мне в глаза. Без тени смущения. Без капли стыда.
— Лена, — сказал директор тяжёлым голосом. — Это запись с камеры видеонаблюдения. Оригинал. Без монтажа.
— Значит, Ира взломала систему и подменила файлы.
— Ира — бухгалтер. Она не имеет доступа к системе безопасности.
— Значит, у неё есть сообщник. Может, этот ваш охранник.
Виталий Андреевич нахмурился.
— Девушка, вы понимаете, что говорите?
— Я понимаю, что меня пытаются подставить. Три месяца я предупреждала всех, что Ира нечиста на руку. А теперь она решила меня опередить.
Я сидела и не могла поверить своим ушам. Она даже не пыталась оправдываться по-настоящему. Она атаковала.
— У нас есть записи одиннадцати эпизодов, — сказал директор. — Разные даты, разное время. Всё задокументировано.
— Тем более! Кто-то специально собирал на меня компромат. Месяцами! Это заговор.
***
Я не выдержала.
— Лена, ты серьёзно? Ты на видео. Своими руками лезешь в сумки. И говоришь, что это заговор?
— Конечно, заговор! Ты с самого начала хотела от меня избавиться.
— Я? Это ты три месяца распускала слухи, что я ворую!
— Потому что ты воровала! Я видела!
— Что ты видела?
— Как ты рылась в сумках. Когда думала, что никто не смотрит.
— Это ложь.
— Это правда! Спросите у кого угодно, я всем рассказывала!
— Вот именно! Ты всем рассказывала ложь, чтобы отвести от себя подозрения. Классическая схема — обвинить другого в том, что делаешь сам.
— Это ты классическая схема! Подставить невиновного!
Мы кричали друг на друга. Директор пытался нас остановить, но не мог.
— Лена, — наконец вмешалась Тамара Петровна. — На записи чётко видно, что это ты. Твоя одежда, твоя походка, твоё лицо.
— Это похожий человек. Или грим. Или компьютерная графика.
— Лена, это бред.
— Это не бред! Меня пытаются уничтожить, а вы все ведётесь!
Она начала плакать. Громко, с надрывом. Слёзы текли по щекам, размывая тушь.
И знаете что? Некоторые посмотрели на неё с сочувствием. Настя даже хотела подойти, успокоить.
Вот так это работает. Хорошо сыгранная истерика — и люди начинают сомневаться.
***
Директор прервал совещание.
— Лена, вы отстранены от работы до выяснения обстоятельств. Материалы будут переданы в полицию.
— В полицию? За что?
— За кражу. Одиннадцать эпизодов — это статья.
— Вы не можете! Это несправедливо!
— Охрана проводит вас к выходу.
Её увели. Она кричала что-то в коридоре, но слов уже было не разобрать.
Все молчали. Смотрели друг на друга. Переваривали произошедшее.
— Ира, — сказал директор. — Приношу извинения. От лица компании. Вы пострадали от клеветы, и мы не смогли это предотвратить.
— Спасибо.
— Если вам нужен отгул, чтобы прийти в себя — берите.
— Я подумаю.
***
После совещания ко мне подходили люди. Извинялись.
— Ира, прости, что поверила слухам.
— Ира, мне так неловко, я должна была догадаться.
— Ира, ты всегда казалась честной, не понимаю, как я могла усомниться.
Я кивала, говорила что-то вежливое. Но внутри было пусто.
Три месяца они слушали сплетни и верили. Три месяца смотрели на меня как на преступницу. И теперь — извините, ошибочка вышла?
Так просто?
***
Серёжа из IT поймал меня в коридоре.
— Ира, я рад, что всё выяснилось.
— Спасибо.
— Слушай, я хотел сказать... Когда я тебе тогда рассказал про слухи — я не верил в них. Правда.
— Серёжа, ты передал мне слух. Ты его распространил дальше. Даже если не верил.
Он замялся.
— Я хотел предупредить.
— Предупредить можно было по-другому. Можно было сказать: Лена несёт чушь, не слушайте её. Но ты не сказал. Ты пришёл ко мне и рассказал, что обо мне говорят. А потом, возможно, пошёл и рассказал кому-то ещё.
— Я никому не рассказывал!
— Может быть. Но и не опровергал.
Он стоял красный, не зная, что сказать.
— Ира, я правда не хотел...
— Я знаю, Серёжа. Никто не хочет. Все просто передают. Из уст в уста. А человек потом живёт с клеймом.
Я ушла. Он остался стоять.
***
Вечером дома муж спросил:
— Ну что, полегчало?
— Не особо.
— Почему? Правда же выяснилась. Её уволят, может, даже посадят.
— И что? Три месяца все думали, что я воровка. Это не исчезнет.
— Исчезнет. Люди забудут.
— Не забудут. Останется осадок. — Она вроде не воровка, но что-то там было. — Понимаешь?
Он обнял меня.
— Ты слишком много думаешь. Просто живи дальше.
Легко сказать — живи дальше. А как жить, когда доверие к людям испарилось? Когда понимаешь, как легко тебя могут уничтожить? Одна сволочь и кучка безразличных — вот и всё, что нужно.
***
Через неделю узнала продолжение истории.
Лена написала заявление в полицию. На меня. Обвинила в клевете, подлоге, сговоре с охраной.
— Это она серьёзно? — спросила я у Виталия Андреевича.
— Серьёзно. Но не переживай. Экспертиза подтвердила подлинность записей. У неё нет шансов.
— А если найдёт адвоката, который будет давить на процедурные нарушения?
— Какие нарушения? Камеры законны, согласие сотрудников на видеонаблюдение есть в договорах.
— То есть мы все подписывали согласие на скрытые камеры?
— На видеонаблюдение в рабочих помещениях. Без уточнения, скрытое или нет.
Хитро. Но законно. Хорошо хоть так.
***
Через месяц было судебное заседание. Предварительное.
Лена пришла с адвокатом. Молодой парень, ушлый. Пытался развалить дело на процедурных тонкостях.
— Моя подзащитная утверждает, что записи сфальсифицированы.
— Экспертиза подтвердила подлинность.
— Экспертиза проводилась заинтересованной стороной.
— Экспертиза проводилась независимой лабораторией по назначению следователя.
Адвокат менял тактику.
— Моя подзащитная страдает клептоманией. Это болезнь, не преступление.
— Есть ли медицинские документы?
— Мы готовим справку.
Конечно, готовят. Задним числом.
Я сидела в зале и смотрела на Лену. Она была спокойна. Даже улыбалась иногда. Как будто всё это — небольшое недоразумение, которое скоро разрешится.
И никакого раскаяния. Ни капли.
***
После заседания она подошла ко мне. На улице, возле суда.
— Довольна?
— Лена, отойди.
— Ты разрушила мою жизнь. Надеюсь, тебе от этого хорошо.
— Я разрушила? Ты воровала у людей. Ты обвиняла меня в том, что делала сама.
— Я брала мелочь. Никто бы не заметил, если бы не ты.
— Мелочь? Ты украла больше тридцати тысяч в общей сложности!
— И что? Для кого-то это зарплата за месяц?
— Для Ольги — да. Для Насти — да. Для меня — да.
— Вы бы пережили. А теперь у меня судимость будет.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
— Лена, ты хоть понимаешь, что несёшь? Ты украла деньги. Ты оболгала меня. Три месяца я жила в аду из-за тебя. И ты сейчас стоишь и говоришь, что я виновата?
— Ты могла не поднимать шум. Могла промолчать.
— Промолчать? Когда у меня украли деньги и весь офис считал меня воровкой?
— Это бы прошло. Слухи всегда проходят.
— Не проходят, Лена. Они остаются. На всю жизнь.
Она пожала плечами.
— Ну, теперь уже неважно.
И ушла.
***
Дело тянулось четыре месяца. Адвокат делал всё, чтобы затянуть процесс. Справка о клептомании появилась — как я и думала, задним числом. Пытались давить на жалость — мол, молодая женщина, первый раз, стресс на работе.
В итоге дали условный срок. Два года условно. Плюс компенсация пострадавшим — всего сорок две тысячи. Это только то, что удалось доказать.
Многие считают, что она легко отделалась. Я тоже так считаю.
Но хотя бы судимость есть. Хотя бы это.
***
После суда я думала — всё закончилось. Можно жить дальше.
Но оказалось — не всё.
Слухи никуда не делись. Просто изменились.
Теперь говорили не — Ира воровка. — Говорили: — Ира засадила коллегу. — Ира стучит начальству. — С Ирой лучше не связываться, она опасная.
Да, я была жертвой. Но в глазах некоторых стала агрессором.
— Ну подумаешь, взяла немного денег, — слышала я однажды в курилке. — Зачем сразу в полицию?
— Надо было по-тихому разобраться. Между собой.
— Теперь у человека судимость на всю жизнь.
Я стояла за углом и слушала. И понимала — это никогда не закончится. Что бы я ни делала, всегда найдутся те, кто осудит.
***
Через полгода я уволилась.
Не потому что не могла работать. Могла. Просто не хотела.
Каждый день видеть лица людей, которые три месяца верили, что я воровка. Каждый день чувствовать косые взгляды — теперь уже не из-за воровства, а из-за того, что я — стукачка.
Тамара Петровна уговаривала остаться.
— Ира, ты хороший специалист. Мы тебя ценим.
— Я знаю. Но мне здесь плохо.
— Из-за Лены?
— Из-за всех. Из-за того, как легко все поверили. Из-за того, как смотрят теперь.
— Это пройдёт.
— Может быть. Но я не хочу ждать.
Она вздохнула.
— Понимаю. Удачи тебе.
***
Нашла новую работу через месяц. Хорошая компания, нормальный коллектив. Начала с чистого листа.
Но осадок остался.
Я стала осторожнее. Закрытее. Не рассказываю о себе лишнего. Не дружу с коллегами слишком близко. Держу дистанцию.
Муж говорит — это нездорово. Нельзя жить в вечной обороне.
Может, и нельзя. Но я теперь знаю, как легко человека можно уничтожить. Одна сплетня — и всё. Репутация, отношения, карьера. Всё летит в пропасть.
И защититься почти невозможно.
***
Недавно увидела Лену. Случайно, в торговом центре.
Она была с подругой. Смеялась, болтала, выбирала платье.
Увидела меня — и улыбнулась. Помахала даже.
Как будто ничего не было. Как будто мы — старые знакомые, которые давно не виделись.
Я не помахала в ответ. Просто прошла мимо.
А потом долго сидела в машине и думала: как она может? Как можно жить так, будто ничего не произошло? Без вины, без стыда, без раскаяния?
Или у таких людей просто нет этих чувств? Они устроены иначе?
***
Знаете, что меня до сих пор не отпускает?
Не само воровство. Не слухи. Даже не те три месяца ада.
А то, как люди реагировали. Как легко поверили в плохое. Как охотно распространяли сплетни. Как быстро отвернулись.
Никто не пришёл ко мне и не сказал: — Ира, я не верю. Я знаю тебя, ты не такая.
Никто. За три месяца. Ни один человек.
Все либо верили, либо — что ещё хуже — сомневались. — А вдруг правда? Мало ли. Дыма без огня не бывает.
Вот этот — дым без огня — — самое страшное. Потому что он означает: ты виновен, пока не доказано обратное. Ты под подозрением просто потому, что кто-то что-то сказал.
И это неправильно. Это несправедливо. Но так устроены люди.
***
Иногда думаю: а если бы не камеры? Если бы Виталий Андреевич не установил скрытое наблюдение?
Я бы так и осталась воровкой в глазах всех. Лена продолжала бы воровать и обвинять других. И никто бы никогда не узнал правду.
Мне повезло. Случайно. Благодаря параноидальному начальнику охраны.
А сколько людей не везёт? Сколько невиновных ходят с клеймом, потому что какая-то сволочь решила их оболгать? И нет камер, нет доказательств, нет ничего — только слово против слова.
И слово сволочи почему-то всегда звучит громче.
***
Муж говорит — я зациклилась. Пора отпустить и жить дальше.
Подруга говорит — я стала параноиком. Не все люди плохие.
Может, они правы. Может, я перегибаю.
Но я теперь знаю цену словам. Знаю, как легко можно уничтожить человека. Знаю, как мало нужно — одна ложь, повторённая много раз, становится правдой.
И это знание не забывается.
***
Сейчас сижу дома, пишу этот текст. Год прошёл с тех событий. Новая работа, новая жизнь. Всё вроде хорошо.
Но иногда ночью просыпаюсь от кошмара. Снится, что я снова в том офисе. Что люди шепчутся за спиной. Что Лена улыбается и говорит: — Это ты подстроила.
И никто мне не верит.
***
Знаете, что самое страшное? Что Лена до сих пор считает себя правой. До сих пор уверена, что это я её подставила. Что она — жертва.
Может, она даже искренне в это верит. Может, так устроена её психика — защитный механизм, который не даёт признать собственную вину.
А может, она просто сволочь. Без угрызений совести, без морали, без ничего.
Второй вариант кажется мне более вероятным.
***
И напоследок — вопрос.
Как думаете, я правильно сделала, что пошла до конца? Что не замяла это дело — по-тихому, между своими — а добилась суда и судимости?
Некоторые говорят — перегнула. Можно было просто уволить её и забыть.
Другие говорят — правильно. Воровка должна ответить.
А я до сих пор не знаю. С одной стороны — справедливость восторжествовала. С другой — я потеряла работу, друзей, веру в людей.
Стоило оно того?
И ещё. Те, кто распространял слухи — они ведь тоже виноваты. Не так, как Лена, но виноваты. Можно ли их простить? Нужно ли?
Жду ваших мнений. Честно жду.
Потому что сама я запуталась. И не знаю, как жить с этим дальше.