Декабрь в этом году выдался злым. Мороз лез под любую одежду, ветер пробирал до костей, а снег, сухой и колючий, больно хлестал по лицу. В элитном поселке Заречье зажглись фонари, и в окнах огромных коттеджей вспыхнул теплый свет. Здесь пахло дорогим табаком, кофе и сытой жизнью. Отсюда был совсем не виден старый поселок за лесом, где деревянные дома проседали от времени, а печки топили чем попало.
Маленькая фигурка брела вдоль высокого забора из профнастила. Аня, худенькая девочка лет восьми, куталась в старенькое пальто, которое ей дали в сельском магазине от жалости. Варежки давно промокли, и руки превратились в ледышки. В кармане лежал пустой полиэтиленовый пакет. Мама сказала:
— Иди к богатым, у них всегда еды полно. Попроси остатки, может, хоть костей дадут на бульон бабке.
Аня не хотела идти. Ей было стыдно. Но бабушка совсем слегла, а мать второй день не ночевала дома, значит, снова ушла в запой. Дома было пусто и холодно, поленница давно опустела. Есть хотелось невыносимо.
Она остановилась у самых больших ворот, обитых дорогим деревом. На калитке висела табличка: «Участок 12. Виктор Петрович К. Частная собственность. Осторожно, злая собака». Собак Аня боялась. Но холод и голод были страшнее. Она толкнула калитку. Та оказалась незапертой.
Девочка сделала несколько шагов по расчищенной дорожке. От огромного трехэтажного дома веяло теплом и уютом. На крыльце горел свет. Аня поднялась по ступенькам, занесла руку, чтобы постучать, и замерла. Изнутри доносились голоса. Кричали. Мужчина и женщина.
— Ты обещал! — визжал женский голос. — Мы твои дети, Игорь и я! А ты опять тянешь! Сколько можно ждать?
— Я ничего не обещал, Света, — ответил глухой, усталый мужской голос. — И прошу вас обоих: уйдите. Я устал.
— Устал он! — перебил мужской, грубый. — Папа, мы не уйдем, пока ты не подпишешь бумаги. Нотариус приедет завтра утром. Хватит кормить нас обещаниями. Нам деньги нужны сейчас, а не после того, как ты…
— Договаривай, Игорь, — голос старика дрогнул. — После того, как я сдохну?
Аня попятилась. Она поняла, что попала не туда. Но в этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вылетела полная женщина в дорогой шубе, а за ней вышел мужчина с красным лицом, явно только что кричавший.
— А это ещё кто? — женщина, видимо, Светлана, уставилась на Аню. — Ты чья? Чего стоишь, подглядываешь?
Аня сжалась в комок.
— Я… я просто… мне бабушка сказала… может, еды какой… остатков…
— Чего? — переспросил Игорь, оглядывая её с ног до головы. — Остатков? Ты с какой помойки пришла? А ну брысь отсюда, пока полицию не вызвали!
Он шагнул к девочке, но из глубины дома раздался тот самый глухой голос, но теперь в нём появилась сталь.
— Оставьте её. Кто там?
В проёме двери показалось кресло-каталка. В нём сидел мужчина лет шестидесяти с благородным, но измождённым лицом. Его ноги были укрыты пледом, руки неподвижно лежали на коленях. Только глаза жили – тёмные, внимательные, совсем не больные.
— Зайди, — сказал он тихо. — Замёрзла ведь.
— Папа, ты с ума сошёл? — взвилась Светлана. — Приводить в дом нищенку? У неё, может, вши! Своих внуков не замечаешь, а всякую шваль…
— Замолчи, — перебил Виктор Петрович так, что женщина поперхнулась. Он перевёл взгляд на сына. — Игорь, проводи сестру. Завтра поговорим. А вы, — он кивнул Ане, — заходите. Не бойтесь.
Светлана фыркнула, толкнула мужа, который стоял молча, и они, громко топая, пошли к машине. Игорь задержался на секунду, зло зыркнул на отца, но ничего не сказал и уехал.
Аня робко переступила порог. Внутри было тепло, пахло хвоей и чем-то вкусным. Она стояла в огромном холле, боясь ступить на белоснежный ковёр своими грязными валенками. Из-под размотавшегося шнурка торчала худая щиколотка.
— Проходи на кухню, — Виктор Петрович развернул кресло и покатил вглубь дома.
Девочка пошла следом, стараясь ступать бесшумно. На кухне было ещё теплее. Пахло супом. У Ани заурчало в животе так громко, что старик услышал.
— Садись вон там, — он показал на маленький диванчик у окна. — Сейчас Зоя Ивановна, сиделка моя, придёт, она тебя накормит.
— Не надо, — тихо сказала Аня. — Я просто постою. Если можно. Я не воровка. Мне мама сказала попросить… ну, если останется что. А я уйду сразу.
Виктор Петрович смотрел на неё. На то, как она кусает потрескавшиеся губы, как прячет красные, обветренные руки в рукава, как старается не смотреть на кастрюлю с супом, стоящую на плите.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Аня.
— А меня Виктор Петрович. Сколько тебе лет, Аня?
— Восемь. Скоро девять будет.
— А где твоя мама?
Аня опустила глаза.
— Там. У неё дела. А бабушка болеет. Я за ней ухаживаю.
В комнату вошла женщина в белом халате – Зоя Ивановна. Увидев девочку, она удивилась, но ничего не сказала, только вопросительно посмотрела на хозяина.
— Зоя, накормите ребёнка, пожалуйста. И чай горячий. Сладкий, — распорядился Виктор Петрович.
Пока Аня ела суп, жадно, но стараясь не спешить, старик молча смотрел на неё. Зоя Ивановна вышла. В доме стало тихо. Только слышно было, как ложка стучит о тарелку.
— Откуда ты пришла? — спросил он.
— Из Зареченки. Там, за лесом.
— Пешком? В такую метель?
Аня кивнула, не поднимая глаз.
— Давно ела?
Она покачала головой.
— Вчера. Бабушка отдала свой кусок хлеба, сказала, что не хочет. А сама ночью плакала, я слышала. У неё ноги болят.
Виктор Петрович закрыл глаза. Перед ним стояли его собственные дети. Игорь и Светлана. Они приезжали только за деньгами. Ни разу не спросили, как он себя чувствует, не нужно ли ему чего. Ждали его смерти. А эта маленькая, чужая, голодная девочка жалеет свою бабушку, но не просит для себя, а просит остатки.
— Ты бы хотела, чтобы я тебе помог? — спросил он осторожно. — Деньгами? Едой?
Аня подняла на него большие серые глаза.
— Нет. Я не за этим. Я просто… если можно, я бабушке супчику отнесу. Только чуть-чуть. Она мяса давно не ела.
В этот момент снаружи послышался шум машины. Свет фар скользнул по окнам. Вернулись. Виктор Петрович напрягся. Дверь хлопнула, и в дом ворвалась Светлана, одна, без мужа.
— Забыла перчатки, — бросила она, проходя к вешалке. И тут увидела Аню, всё ещё сидящую за столом с тарелкой. — Ах ты ж, господи! Она ещё тут?! Папа, ты что, издеваешься? Я сейчас сама участкового вызову! Пусть проверят, откуда это чудо приползло!
Она схватила Аню за плечо и потащила к двери. Девочка не сопротивлялась, только прижала к груди пакет, который так и лежал в кармане.
— Пусти! — вдруг резко крикнул Виктор Петрович. Голос его прозвучал так, что Светлана замерла. — Пусти её, я сказал!
Светлана отпустила Аню, но тут же выхватила у неё из рук пакет и, открыв дверь, вышвырнула его в сугроб. Вместе с пакетом полетела и старая Анина шапка, которая лежала сверху.
— Вон отсюда, попрошайка! — крикнула она девочке. — И чтоб духу твоего здесь не было!
Аня выбежала на крыльцо. Снег падал на её непокрытую голову, таял на щеках. Она стояла, не зная, что делать. Шапку унесло ветром в темноту. Светлана снова скрылась в доме, хлопнув дверью.
Прошло несколько минут. Аня всё стояла. Идти обратно в темноту, в метель, без шапки, с пустыми руками было страшно. Но возвращаться в дом, где её обозвали попрошайкой и выгнали, было ещё страшнее.
Вдруг дверь снова приоткрылась. На пороге показалось кресло Виктора Петровича. Он с трудом перевёл его через порожек – видимо, Зоя Ивановна помогла ему, выглядывая из-за спины.
— Аня, — позвал он тихо. — Иди сюда.
Она подошла, дрожа от холода.
— Ты замёрзнешь. Пойдём в дом. Пойдём, я сказал. Никто тебя больше не тронет.
— А тётя… она же…
— Это не тётя. Это… не важно. Пойдём.
Аня перешагнула порог. Виктор Петрович посмотрел на Зою Ивановну.
— Приготовьте, пожалуйста, комнату для гостьи. Вон ту, голубую, рядом с моей. Пусть переночует. А завтра… завтра что-нибудь придумаем.
Светлана, услышав это, выскочила из гостиной с телефоном в руках.
— Ты в своём уме?! Ты оставляешь чужого ребёнка на ночь? А если она что-то украдёт? А если она специально подослана?
— Я сказал, — отрезал Виктор Петрович. — И ещё, Света. Завтра нотариус приедет не к вам. Он приедет ко мне. И разговор у нас будет другой. А сейчас убирайся. И Игорю передай: если ещё раз тронете этого ребёнка, вы вообще ничего не получите. Никогда.
Светлана открыла рот, но, встретив взгляд отца, промолчала. Она схватила со столика ключи от машины и вылетела вон, громко хлопнув дверью. В доме воцарилась тишина. Виктор Петрович медленно покатил кресло в сторону коридора, где находилась голубая комната. Аня шла рядом, стараясь не отставать.
— Вот здесь будешь спать, — он кивнул на дверь. — Зоя Ивановна принесёт тебе пижаму. Она старая, но чистая. А завтра… Завтра я хочу, чтобы ты мне всё рассказала. Про бабушку, про маму. И мы решим, как тебе помочь.
Аня остановилась в дверях, не решаясь войти в такую красивую комнату с большой кроватью.
— Спасибо, — прошептала она. — Дедушка.
Виктор Петрович вздрогнул. Его внуки, дети Игоря и Светланы, называли его «дед» сквозь зубы, когда им нужны были деньги. А эта чужая девочка сказала это просто, по-человечески.
— Иди, ложись, — сказал он, отворачиваясь, чтобы она не увидела его глаз.
Ночью, когда дом уснул, Виктор Петрович не спал. Он смотрел в потолок и думал. Рука, неподвижная уже два года, вдруг дрогнула. Он почувствовал, как напряглись мышцы. Он попытался пошевелить пальцем. Не получилось. Но он понял одно: что-то в его жизни сдвинулось с мёртвой точки.
---
Аня проснулась оттого, что в комнате было светло и тихо. Она не сразу поняла, где находится. Голубые стены, белая мебель, большое окно, за которым падал снег. Пахло чистотой и ещё чем-то незнакомым, приятным. Девочка села на кровати и увидела на стуле сложенную пижаму, в которой она спала, а рядом – новое полотенце и зубную щётку в упаковке.
Она вспомнила вчерашний вечер, злую тётю в шубе, свою шапку, улетевшую в сугроб, и дедушку в кресле, который велел ей остаться. Страшно ли ей было? Немного. Но возвращаться домой, где нет еды и холодно, было страшнее.
Аня тихонько встала, оделась в своё старенькое платье, которое за ночь кто-то постирал и погладил. Варежки тоже были чистыми и сухими, только шапки не было. Она вышла в коридор и прислушалась. В доме было тихо, только откуда-то доносились негромкие голоса.
Девочка пошла на голос и оказалась на кухне. Там Зоя Ивановна варила кофе. Увидев Аню, она ласково улыбнулась.
— Проснулась, сонечко? Иди садись, завтракать будем. Виктор Петрович ещё спит, ему рано вставать тяжело. Ты как спала?
— Хорошо, спасибо, — тихо ответила Аня, оглядывая кухню. — Это вы моё платье постирали?
Зоя Ивановна кивнула.
— Конечно. Негоже ребёнку в грязном ходить. Ты завтракай, а там видно будет.
Аня села за стол, на то же место, что и вчера. Перед ней поставили тарелку с кашей, бутерброд с сыром и кружку сладкого чая. Девочка ела медленно, стараясь не спешить, хотя внутри всё дрожало от голода. Она не знала, что ей делать дальше. Идти домой? Но бабушка там одна, больная. Надо возвращаться. Но как? Без шапки, в метель?
— Ты не переживай, — словно прочитав её мысли, сказала Зоя Ивановна. — Виктор Петрович, когда встанет, всё решит. Он мужик хороший, справедливый. Не то что его детки.
Она махнула рукой в сторону окна, за которым виднелись ворота.
— Они только и ждут, когда он… того. Каждый день звонят, приезжают, пилят его. А ему покой нужен. Сердце у него слабое, давление скачет. А им всё равно.
Аня доела кашу и вдруг спросила:
— А можно я посуду помою?
Зоя Ивановна удивилась.
— Зачем? Я сама вымою.
— Я хочу. Вы мне платье постирали. И вообще… я дома всегда мою. Бабушке тяжело, мама редко бывает.
Сиделка вздохнула и не стала спорить. Аня пододвинула табурет к раковине, налила в раковину горячей воды из крана и принялась мыть тарелки. Делала она это ловко, привычно, старательно оттирая каждое пятнышко.
В этот момент в кухню въехал Виктор Петрович. Он был в домашнем халате, на коленях всё тот же плед. Увидев Аню у раковины, он остановился и долго смотрел на неё. Девочка стояла на табурете, вытирала тарелку и тихонько напевала что-то себе под нос.
— Доброе утро, — сказал он.
Аня обернулась, чуть не уронив тарелку.
— Ой, здравствуйте, Виктор Петрович. Я сейчас, я быстро.
— Не спеши, — он покатил кресло ближе. — Ты зачем это делаешь?
— Ну… я всегда так. Бабушка говорит, что руки должны быть при деле. А вы меня накормили, спать уложили. Я должна помочь.
Виктор Петрович посмотрел на Зою Ивановну. Та развела руками, мол, я не просила, сама вызвалась.
— Аня, иди сюда, сядь, — он показал на стул рядом с собой. — Рассказывай. Про себя. Про бабушку. Про маму.
Аня вытерла руки полотенцем, слезла с табурета и села. Она смотрела в стол, теребя край мокрого фартука, который ей дала Зоя Ивановна.
— Меня Аня зовут. Мне восемь лет, в марте девять будет. Мы живём в Зареченке, в старом доме, у самого леса. Раньше мы с бабушкой и мамой жили, а потом папа уехал в город и пропал. Мама сначала работала на ферме, а потом ферму закрыли, и она стала… — девочка запнулась. — Она стала пить. Сначала понемногу, а теперь часто. Бабушка говорит, что горе у неё. А бабушка у меня старенькая, у неё ноги болят, она ходить почти не может. Я ей помогаю: печку топлю, еду варю, если есть что варить. А вчера мама пришла злая, сказала, что денег нет, и послала меня к богатым, попросить остатков. Я не хотела, но бабушка кашляла сильно, я испугалась, что она умрёт. И пошла.
Виктор Петрович слушал молча. Его лицо не выражало эмоций, только желваки ходили на скулах.
— А в школу ты ходишь?
Аня покачала головой.
— В этом году не ходила. Бабушка болеет, надо за ней смотреть. А ещё валенки прохудились, в школу далеко идти, ноги мёрзнут. Учительница приходила, говорила, что надо учиться, а я не могу.
Вдруг в коридоре послышался шум. Громкие голоса, топот ног, хлопанье дверей. Виктор Петрович нахмурился.
— Опять, — сказал он устало. — Зоя, уведите ребёнка в комнату. И дверь закройте.
Но было поздно. В кухню ворвались Светлана и Игорь. С ними был ещё один мужчина в строгом костюме, с портфелем, и женщина в белом халате, которую Аня раньше не видела.
— Папа, мы приехали, — заявил Игорь, даже не поздоровавшись. — Вот, привёз нотариуса. И врача. Пора уже решать всё официально.
— Какого врача? — Виктор Петрович перевёл взгляд на незнакомую женщину.
— Это психиатр, — ответила Светлана, усаживаясь за стол без приглашения. — Ты, папа, последнее время сам не свой. То нищих в дом тащишь, то нотариуса прогоняешь. Мы беспокоимся за твоё здоровье. Пусть доктор посмотрит, всё ли у тебя в порядке с головой.
Виктор Петрович побелел. Губы его сжались в тонкую линию.
— Вы привезли психиатра, чтобы признать меня недееспособным? — спросил он тихо, но в голосе звенела сталь. — Додумались. Дети мои.
Игорь развёл руками.
— Это для твоего же блага. Мы хотим, чтобы у тебя была опека, чтобы никто тебя не обманул. Вон та девчонка, — он кивнул на Аню, которая замерла у стены, — откуда мы знаем, кто она? Может, её подослали, чтобы она на тебя повлияла? Пусть доктор проведёт освидетельствование, и тогда нотариус оформит всё по закону.
Нотариус, мужчина с портфелем, кашлянул и сказал:
— Виктор Петрович, я, если честно, не совсем понимаю, зачем здесь врач. Если вы хотите изменить завещание, вы имеете полное право сделать это самостоятельно, в здравом уме и твёрдой памяти. Принудительное освидетельствование проводится только по решению суда.
— Вы слышали? — Виктор Петрович посмотрел на детей. — По решению суда. А у вас его нет. Так что убирайтесь со своим психиатром.
Светлана вскочила.
— Ах, нет? А вот мы сейчас вызовем участкового, пусть он посмотрит, что у тебя в доме живёт неизвестно кто! Мало ли, может, эта девчонка тебя обворовывает? А ты, старый дурак, рад стараться!
Она шагнула к Ане, схватила её за руку, дёрнула к себе.
— Отвечай, что ты тут делаешь? Что вынюхиваешь?
— Пустите! — Аня попыталась вырваться, но у неё не получалось.
— Руки убрал! — вдруг рявкнул Виктор Петрович так, что задребезжали чашки на столе. — Я сказал, убрал руку от ребёнка!
Игорь и Светлана замерли. Даже психиатр опешила. Никто не ожидал от парализованного человека такого голоса.
— Вон отсюда все, — продолжил Виктор Петрович уже спокойнее, но с металлом в голосе. — Кроме вас, — он кивнул нотариусу. — А вы останьтесь. У меня есть к вам разговор.
Светлана открыла рот, чтобы возразить, но Игорь схватил её за локоть.
— Пошли, — процедил он. — Выйдем. Посмотрим, что он скажет своему нотариусу. Всё равно без нас ничего не решит.
Они вышли, уводя с собой психиатра. На кухне стало тихо. Нотариус, пожилой мужчина с усталыми глазами, присел на стул.
— Извините, Виктор Петрович, — сказал он. — Неприятная ситуация.
— Будем решать, — ответил Виктор Петрович. — Аннушка, иди пока к Зое Ивановне, в свою комнату. Мне нужно поговорить с этим человеком.
Аня послушно вышла. Она не слышала разговора, но когда через полчаса нотариус уходил, она увидела его в холле. Он пожимал руку Виктору Петровичу и говорил:
— Хорошо, я всё понял. Завтра же подготовлю документы. Вы имеете полное право. А насчёт дееспособности – не волнуйтесь, никакой психиатр вас не признает недееспособным, если вы будете разговаривать так же, как со мной сегодня. Я свидетель. Всё законно.
Нотариус уехал. Виктор Петрович велел позвать Аню. Девочка вошла и остановилась у его кресла.
— Садись, — он показал на диван. — Вот что, Аня. Ты мне сегодня очень помогла. Сама того не зная. Когда ты стояла у раковины и мыла посуду, я понял одну простую вещь. Мои дети никогда ничего не делали для меня просто так. Только за деньги. А ты – чужая, голодная, замёрзшая – пришла и начала мыть тарелки. Не потому, что тебя попросили. А потому, что душа у тебя чистая.
Аня молчала, не понимая, к чему он клонит.
— Я хочу тебе помочь. Не деньгами, не подачкой. Я хочу, чтобы ты жила здесь. Пока. Слышишь? Просто жила. Будешь ходить в школу, у тебя будет своя комната, одежда, еда. А о бабушке мы позаботимся. Я найду ей врача, куплю лекарства. Она будет под присмотром. Но для этого нужно согласие твоей мамы.
Аня подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
— А мама согласится? Она же… она придёт и будет ругаться. Она захочет денег.
— Я знаю, — Виктор Петрович вздохнул. — Я поговорю с ней. Обещаю. Но сначала надо забрать бабушку. Ей нельзя одной в холоде. У тебя есть ключи от дома?
— Да. Под половичком.
— Хорошо. Сейчас Зоя Ивановна съездит с тобой, привезёт бабушку сюда. У нас есть свободная комната на первом этаже. Пусть поживёт пока. А там видно будет.
Зоя Ивановна уже стояла в дверях с пальто в руках.
— Поехали, Аня, — сказала она. — Пока снегом дороги не замело.
Они уехали. Виктор Петрович остался один. Он смотрел в окно на падающий снег и думал. Дети его, конечно, не успокоятся. Они пойдут до конца. Но теперь у него есть цель. И есть ради кого бороться.
Через два часа вернулась Зоя Ивановна. Она зашла к Виктору Петровичу и тихо сказала:
— Привезли бабушку. Плохая совсем, старая, худая, но живая. Говорит, спасибо, плачет. А мать Анина дома была. Пьяная в стельку, еле на ногах стоит. Мы её не стали брать, побоялись. Она кричала вслед, что деньги ей нужны, что дочь её, и она её не отдаст.
Виктор Петрович кивнул.
— Ясно. Позови Аню.
Аня вошла, красная от мороза, но счастливая. Бабушка здесь, в тепле, ей дали чаю, она лежит на чистой кровати.
— Виктор Петрович, спасибо вам, — прошептала девочка. — Я век буду помнить.
— Не надо век, — улыбнулся он. — Ты лучше вот что. Сейчас ночь скоро. Иди к бабушке, посиди с ней. А завтра у нас с тобой будет важное дело. Очень важное.
— А какое?
— Завтра узнаешь. А сейчас иди.
Ночью, когда дом затих, Виктор Петрович попросил Зою Ивановну принести ему сейф, который стоял в его кабинете. Она поставила небольшой металлический ящик на столик рядом с креслом и вышла. Виктор Петрович долго смотрел на сейф. Потом медленно, с трудом, дрожащей рукой набрал код. Рука слушалась плохо, но слушалась. Это было чудо. Два года пальцы не двигались, а сейчас, когда в доме появилась эта девочка, они начали оживать.
Он открыл сейф, достал папку с документами и положил её на колени. Там лежало завещание, составленное год назад, где всё было поделено между Игорем и Светланой. Он посмотрел на бумаги, потом перевёл взгляд на фотографию жены, стоящую на столе. Она умерла пять лет назад. Если бы она видела, во что превратились их дети.
Виктор Петрович закрыл глаза и прошептал:
— Прости меня, Маша. Я всё исправлю.
Он убрал папку обратно, закрыл сейф и откинулся на спинку кресла. Завтра будет трудный день. Но он готов.
Утром, едва рассвело, Аня уже была на ногах. Она зашла к бабушке, убедилась, что той лучше, и побежала на кухню помогать Зое Ивановне. Виктор Петрович застал её за тем же занятием – она мыла посуду.
— Аня, — позвал он. — Иди-ка сюда.
Она подошла, вытирая руки полотенцем.
— Мне нужно, чтобы ты принесла мне одну вещь, — сказал он тихо. — Из моего кабинета. Видишь, вон там, на столе, стоит чёрная папка?
Аня посмотрела в сторону кабинета, дверь в который была приоткрыта.
— Вижу.
— Принеси её, пожалуйста. Осторожно, не урони.
Аня ушла и через минуту вернулась с папкой. Виктор Петрович положил её к себе на колени и погладил рукой.
— Здесь, — сказал он задумчиво, — моя прошлая жизнь. А теперь, Аня, скажи мне: ты веришь в Деда Мороза?
Девочка удивилась. Зачем он спрашивает об этом сейчас?
— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, нет. Бабушка говорит, что Дед Мороз приходит только к тем, у кого есть деньги на подарки. А у нас денег никогда не было. Так что я не верю.
Виктор Петрович посмотрел на неё долгим взглядом.
— А вот я, — сказал он медленно, — последнее время начал верить. Знаешь, почему? Потому что Дед Мороз иногда приходит не в красной шубе с мешком, а в виде маленькой девочки, которая стучится в дверь холодным декабрьским вечером, чтобы попросить остатки еды.
Аня не поняла, о чём он говорит, но промолчала.
— Иди, — отпустил он её. — Я позову, когда будет нужно.
Девочка вышла. Виктор Петрович открыл папку, достал документы и начал медленно их перечитывать. Он знал, что сегодня приедут дети. Они не успокоятся. Но теперь он был во всеоружии.
---
Прошло три дня. Три дня, которые перевернули жизнь в доме Виктора Петровича. Аня больше не была здесь чужой. Она вставала рано утром, помогала Зое Ивановне накрывать на стол, бегала в комнату к бабушке проведать её, а потом садилась за уроки. Виктор Петрович велел принести из городской библиотеки старые учебники и сказал:
— Будешь заниматься. Когда школа откроется после каникул, пойдёшь в первый класс. Тебе уже восемь, догонишь.
Аня старалась изо всех сил. Она выводила палочки в тетради, шевелила губами, читая по слогам, и то и дело поглядывала на Виктора Петровича, который сидел в своём кресле у окна и смотрел на снег. Рука его, правая, теперь заметно ожила. Он мог сам держать ложку, перелистывать страницы газеты и даже писать. Врач, которого вызвали тайком от детей, сказал, что это редкий случай, почти чудо, и что нужно продолжать разрабатывать мышцы.
— Чудо, — усмехнулся тогда Виктор Петрович, глядя на Аню. — Может, оно и так.
Бабушка Ани, Анна Степановна, поправлялась медленно. Ей было за семьдесят, она всю жизнь проработала дояркой, ноги опухли и болели, но в тепле, на хороших лекарствах и при регулярном питании ей стало лучше. Она уже могла сидеть в кресле, укутанная пледами, и пить чай с малиновым вареньем. Увидев Виктора Петровича в первый раз, она заплакала и хотела поклониться ему в ноги, но он запретил.
— Не надо, Анна Степановна. Ваша внучка мне больше сделала, чем вы думаете. Мы теперь в расчёте.
Но бабушка всё равно каждый день молилась на образа, которые привезла с собой, и шептала:
— Господи, спаси и сохрани этого человека. Пошли ему здоровья.
Аня слышала эти молитвы и тоже начинала верить, что всё будет хорошо.
Но в доме становилось тревожно. Зоя Ивановна замечала, что по вечерам возле ворот останавливаются машины. Чужие, незнакомые. Стоят, потом уезжают. А однажды она увидела Светлану, которая ходила вдоль забора и заглядывала в щели.
— Виктор Петрович, — сказала она за ужином. — Дочь ваша опять приезжала. Не одна. С каким-то мужчиной. Обошли дом кругом, потом уехали.
Виктор Петрович отложил ложку. Лицо его стало жёстким.
— Я знаю, Зоя. Они не успокоятся. Узнали уже, наверное, что завещание я переписал. Нотариус им ничего не скажет, но у них свои глаза и уши повсюду. Будьте осторожны. Аню без присмотра не оставляйте.
— Я за ней слежу, — кивнула Зоя Ивановна. — Не волнуйтесь.
Но именно в этот вечер всё и случилось.
Аня сидела в своей голубой комнате и читала книжку с картинками, которую дал ей Виктор Петрович. Было около семи вечера, за окном уже стемнело, фонари горели тускло, снег падал крупными хлопьями. Вдруг она услышала шум. Сначала ей показалось, что это ветер, но звук приближался. Кто-то ходил по дому.
Она вышла в коридор и прислушалась. Голоса доносились из гостиной. Мужские и женские. Аня узнала голос Светланы и Игоря. Они снова приехали. Девочка тихонько подошла ближе и заглянула в щёлку.
В гостиной было много людей. Светлана, Игорь, жена Игоря – полная женщина с ярко накрашенными губами, которую Аня видела один раз мельком, и ещё двое незнакомых мужчин. Виктор Петрович сидел в своём кресле, бледный, но спокойный.
— Я тебе в последний раз говорю, — кричал Игорь, размахивая руками. — Ты не имеешь права! Мы твои дети! А эта девчонка тебе никто! Ты что, решил всё какой-то нищенке оставить?
— Я никому ничего не обязан оставлять, — ответил Виктор Петрович ровным голосом. — Я заработал это сам. И имею право распоряжаться своим имуществом так, как считаю нужным.
— Нужным? — взвизгнула Светлана. — Ты считаешь нужным отдать миллионы чужому ребёнку, а своих внуков лишить наследства? А как же Леночка? Как же Костик? Они твоя кровь!
— Я своих внуков видел три раза в жизни, — усмехнулся Виктор Петрович. — И каждый раз, когда они приезжали, им нужны были только подарки и деньги. А эта девочка, — он повысил голос, — пришла не за деньгами. Она пришла попросить еды для больной бабушки. И осталась, потому что ей некуда было идти. И не ей я оставляю наследство. Я оставляю его человеку с добрым сердцем. А вы… вы его давно потеряли.
Игорь побагровел. Он шагнул к отцу, сжав кулаки. Один из незнакомых мужчин, тот, что стоял у двери, кашлянул.
— Игорь Викторович, не горячитесь. Мы же договаривались.
— А, адвоката привёл? — Виктор Петрович посмотрел на мужчину. — Хотите судиться? Судитесь. Я вас не боюсь.
— Мы не судиться, — вмешалась Светлана. — Мы хотим по-хорошему. Ты же старый, больной человек. Тебе опека нужна. А эта девчонка и её бабка тебя просто используют. Где они, кстати? Спрятал?
— Они здесь, в доме. И имеют на это полное право. Я пригласил их в гости.
— В гости? — Игорь расхохотался. — Папа, ты точно с ума сошёл. Но ничего, мы это исправим. Мы нашли врача, который подтвердит, что ты невменяем. И тогда любой нотариус отменит твои бумажки.
Виктор Петрович побледнел ещё сильнее, но голос его не дрогнул.
— Попробуйте.
Аня поняла, что ей нельзя здесь оставаться. Она тихонько отступила от двери и побежала к бабушке. Но в коридоре на неё налетела жена Игоря, которая вышла покурить в прихожую.
— О! А вот и наша Золушка! — воскликнула она, хватая Аню за плечо. — Ты куда это бежишь, милая? А ну-ка, пойдём, покажешься всем.
Она потащила девочку в гостиную. Аня упиралась, но куда там – женщина была сильной.
— Смотрите, кого я нашла! — объявила она, вталкивая Аню в комнату. — Наша наследница пряталась в коридоре, подслушивала.
Все обернулись. Виктор Петрович дёрнулся в кресле.
— Отпустите её, — сказал он жёстко. — Немедленно.
— Отпусти, — приказал Игорь жене. — Но пусть постоит, послушает. Пусть знает, что её ждёт, если не уберётся отсюда по-хорошему.
Аня стояла посередине комнаты, маленькая, испуганная, в своём стареньком платье, которое Зоя Ивановна уже два раза стирала. Она смотрела на Виктора Петровича, и в глазах её стояли слёзы.
— Не бойся, — сказал он ей тихо. — Ничего не бойся.
Светлана подошла к Ане близко, наклонилась, впилась взглядом.
— Слушай меня, девочка. Ты здесь чужая. Ты никто. Твоя мать – пьяница, бабка – развалина. Тебе здесь не место. Убирайся, пока цела. И бабку свою забирай. Поняла?
Аня молчала, только губы у неё дрожали.
— Я спрашиваю: поняла? — Светлана повысила голос и толкнула девочку в плечо. Аня пошатнулась, но устояла.
— Не смейте её трогать! — крикнул Виктор Петрович. Он попытался встать, но ноги не слушались, только рука вцепилась в подлокотник с такой силой, что побелели костяшки.
— Не трогать? — Игорь подошёл к Ане. — А что ты нам сделаешь, папа? Ты же овощ. Сидишь в своём кресле и ничего не можешь. А мы тут решаем.
Он схватил Аню за руку повыше локтя и дёрнул к себе. Девочка вскрикнула.
— Пустите! Больно!
— Ах, больно? — Игорь засмеялся. — Будет ещё больнее, если не уберёшься. Поняла? Чтобы завтра же вас здесь не было. И бабку свою забери. А не уйдёте – мы поможем.
Он с такой силой оттолкнул Аню, что она отлетела к стене, ударилась локтем о край журнального столика и упала. Из разбитой руки потекла кровь. Аня заплакала, зажимая локоть ладошкой, но плакала она тихо, боясь разозлить их ещё больше.
Виктор Петрович смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни. Его правая рука, та самая, которая начала оживать, сжалась в кулак. Он попытался встать. Ноги дрожали, не слушались, но он сделал усилие. Один раз, второй. Мышцы свело судорогой. Он не встал, но он попытался. И это заметили все.
— Смотрите! — ахнула жена Игоря. — Он шевелится!
Игорь обернулся, увидел побелевшее лицо отца, его сжатый кулак, и на мгновение ему стало не по себе.
— Уходим, — сказал он резко. — Мы сказали всё, что хотели. Папа, подумай до завтра. Если эти двое не уедут, мы начнём действовать официально. У нас есть связи.
Он махнул рукой своим, и вся компания вывалилась из гостиной. Через минуту хлопнула входная дверь, за окнами взревели моторы, и машины уехали.
В доме стало тихо. Только Аня всхлипывала в углу, зажимая локоть. Виктор Петрович смотрел на неё, и сердце его разрывалось от боли и бессилия.
— Зоя! — крикнул он. — Зоя Ивановна!
Сиделка прибежала из кухни, увидела кровь на полу и на руке у Ани, всплеснула руками.
— Господи, что случилось? Кто это сделал?
— Потом, — отрезал Виктор Петрович. — Сейчас перевяжите её. И позовите Анну Степановну. Пусть бабушка будет рядом.
Зоя Ивановна увела Аню в ванную, обработала рану, перевязала чистыми бинтами. Локоть был сильно разбит, но, к счастью, перелома не было, только глубокая ссадина. Когда Аню привели обратно в гостиную, там уже сидела бабушка, бледная, с трясущимися руками. Увидев внучку, она заплакала.
— Анечка, кровиночка моя, что они с тобой сделали, изверги!
— Всё хорошо, бабушка, — Аня гладила её по руке. — Не плачьте. Я живая.
Виктор Петрович молча смотрел на них. Потом подозвал Аню к себе.
— Подойди, — сказал он тихо.
Девочка подошла. Он взял её здоровую руку своей дрожащей ладонью и заглянул в глаза.
— Прости меня, — сказал он. — Это я виноват. Не уберёг.
— Вы не виноваты, — прошептала Аня. — Это они злые. А вы добрый.
— Добрый, — горько усмехнулся Виктор Петрович. — Доброта моя до добра и довела. Ладно. Теперь по-другому будем.
Он посмотрел на часы. Было почти десять вечера.
— Аня, — сказал он. — Ты сможешь сейчас сделать одно дело? Для меня?
— Да, — ответила она без колебаний.
— Мне нужно, чтобы ты позвонила по телефону. Вот номер, — он достал из кармана сложенный листок. — Это мой старый друг, адвокат. Его зовут Борис Аркадьевич. Ты позвонишь ему и скажешь, что Виктор Петрович просит срочно приехать. Что дело очень важное. Если спросит, что случилось, скажешь: его дети приходили и угрожали. Запомнишь?
Аня кивнула.
— Возьми телефон в моей комнате, на тумбочке. И позвони. Только тихо, чтобы никто не слышал. Даже Зоя Ивановна не должна знать. Пока.
Аня ушла. Виктор Петрович остался с бабушкой. Анна Степановна сидела молча, только слёзы катились по её морщинистым щекам.
— Не плачьте, — сказал он ей. — Всё будет хорошо. Я обещаю.
Борис Аркадьевич приехал через час. Это был высокий седой мужчина лет шестидесяти, с усталыми глазами и спокойными манерами. Он прошёл в гостиную, пожал руку Виктору Петровичу, рука ответила слабым, но заметным пожатием, кивнул Ане и бабушке и сел в кресло.
— Рассказывай, — коротко сказал он.
Виктор Петрович рассказал всё. Про Аню, про бабушку, про визит детей, про угрозы, про разбитый локоть девочки. Борис Аркадьевич слушал внимательно, не перебивая. Когда рассказ закончился, он помолчал, потом сказал:
— Значит, так. Во-первых, надо зафиксировать побои. У девочки есть рана. Завтра же едем в травмпункт, снимаем всё официально. Это будет доказательством, если дойдёт до уголовного дела. Во-вторых, я подам заявление в полицию об угрозах. В-третьих, — он посмотрел на Виктора Петровича, — как у тебя со здоровьем? Выдержишь?
— Выдержу, — твёрдо ответил тот. — Рука двигается. Это уже прогресс. Врач говорит, что если продолжать разрабатывать, может, и ноги пойдут. Но это не главное.
— Главное – девочка, — Борис Аркадьевич перевёл взгляд на Аню. — Ты понимаешь, что, если оформишь на неё наследство, они её просто так не оставят? Будут травить, угрожать, может, и хуже.
— Понимаю, — кивнул Виктор Петрович. — Поэтому я хочу, чтобы ты помог мне оформить опеку. Через суд. Чтобы она была под защитой закона. А пока суд да дело – она будет жить здесь. И бабушка тоже.
Борис Аркадьевич покачал головой.
— Ты уверен? Это же не игрушки. У неё мать есть, между прочим. Алкоголичка, но юридически – мать. Она может забрать её в любой момент.
— Не заберёт, — вмешалась вдруг Анна Степановна. — Дочка моя, Наталья, совсем пропащая. Она Аню не растила, я растила. Она и не придёт, если денег не пообещать. А если пообещать – придёт, возьмёт и пропьёт. Нельзя ей Аню отдавать.
Борис Аркадьевич задумался.
— Хорошо. Завтра же начнём собирать документы. Но ты, Виктор, должен понимать: война будет серьёзная. Твои дети не уступят просто так.
— Пусть воюют, — жёстко ответил Виктор Петрович. — Мне терять нечего. Кроме неё, — он кивнул на Аню. — Она мне как внучка стала. За эти три дня.
Борис Аркадьевич уехал поздно ночью. Аня, уставшая и перепуганная, уснула в комнате бабушки, прижавшись к ней и держа завёрнутый в бинт локоть. Виктор Петрович не спал. Он сидел в своём кресле у окна, смотрел на падающий снег и думал. Рука его лежала на подлокотнике, и он чувствовал, как в ней пульсирует кровь. Жизнь возвращалась в его тело. Вместе с ненавистью к тем, кто посмел обидеть ребёнка. И с любовью к этому ребёнку, который стал для него родным.
---
Утро началось с хлопот. Зоя Ивановна повела Аню в городской травмпункт, чтобы зафиксировать побои. Виктор Петрович настоял на этом, хотя Аня упиралась, говорила, что уже не больно и что не надо никуда ехать. Но старик был непреклонен.
— Это не для мести, Аня. Это для защиты. Если они поймут, что за каждый удар придётся отвечать по закону, может, хоть притормозят.
В травмпункте было много народу. Аня сидела на жёсткой скамейке, прижимая к себе сумку с документами, которые дал Борис Аркадьевич. Зоя Ивановна заполняла бумаги у регистратуры. Наконец их вызвали. Врач, молодая женщина в очках, внимательно осмотрела руку, сфотографировала синяк, который расплылся вокруг ссадины, и записала всё в карту.
— Кто это сделал? — спросила она строго.
— Я не знаю, — тихо ответила Аня. — Чужие люди. Они приходили в дом.
— Взрослые разберутся, — вмешалась Зоя Ивановна. — Нам бы справку, что побои есть.
Врач покачала головой, но справку выписала. С ней они поехали к Борису Аркадьевичу в офис. Адвокат внимательно изучил бумагу, кивнул.
— Хорошо. Это первое. Теперь будем подавать заявление в полицию. Но, Виктор Петрович, вы должны понимать: это не остановит их. Они пойдут до конца. Сегодня или завтра они снова будут у вас.
Так и вышло.
Они вернулись в посёлок к обеду. Солнце уже поднялось, снег блестел, и всё вокруг казалось мирным и спокойным. Но едва машина Зои Ивановны подъехала к воротам, Аня увидела два чёрных джипа, припаркованных у забора. Сердце её упало.
— Зоя Ивановна, — прошептала она. — Это они.
Сиделка сжала губы.
— Не бойся. Я с тобой. Пойдём.
Они вошли в дом и сразу услышали голоса. В гостиной было полно людей. Игорь, Светлана, их супруги, двое незнакомых мужчин в дорогих пальто и женщина в белом халате, та самая психиатр, которую они привозили в прошлый раз. А в углу, прижавшись к стене, стояла бабушка Анна Степановна, бледная, с трясущимися руками.
Виктор Петрович сидел в своём кресле, окружённый этой толпой, и лицо у него было каменное.
— А, вот и наша главная героиня! — воскликнула Светлана, увидев Аню. — Проходи, не стесняйся. Мы как раз тебя ждём.
— Что вам надо? — Аня остановилась в дверях, чувствуя, как дрожат колени. Зоя Ивановна встала рядом, положив руку ей на плечо.
— Нам? — Игорь усмехнулся. — Нам ничего. А вот тебе, девочка, придётся отсюда уехать. Сегодня. И бабку свою забрать.
— Они не поедут, — твёрдо сказал Виктор Петрович. — Я уже всё решил.
— Ты ничего не решил, — отрезал Игорь. — Потому что ты, папа, болен. И мы это докажем. Вот, — он кивнул на женщину в халате, — доктор Нина Сергеевна, психиатр с тридцатилетним стажем. Она проведёт освидетельствование. И если она подтвердит, что ты неадекватен, все твои решения будут отменены. А ты отправишься в хорошую клинику, под наблюдение.
— В клинику? — Виктор Петрович усмехнулся. — Под ваше наблюдение, чтобы вы там меня додавили?
— Зачем так грубо, папа, — вмешалась Светлана. — Мы заботимся о тебе. Ты старый, больной, а тут какие-то аферистки тебя окрутили. Мы обязаны тебя защитить.
— Какие аферистки? — Аня шагнула вперёд. — Мы ничего у вас не берём! Мы уйдём, если надо. Только бабушку не трогайте!
— Ах, какая смелая, — протянула жена Игоря. — Ты посмотри, Игорь, она ещё и голос подаёт.
Она подошла к Ане и схватила её за подбородок, поворачивая лицо к свету.
— Ничего особенного. Обычная деревенская нищенка. И что твой отец в ней нашёл?
— Уберите руки, — раздался тихий, но жёсткий голос Виктора Петровича. — Ещё раз тронете – пожалеете.
Игорь засмеялся.
— Ой, ой, ой. Папа грозит. Слышали? Чем ты нам погрозишь? Тем, что рукой пошевелишь? Так у тебя даже это не получается.
Виктор Петрович медленно, очень медленно поднял правую руку и сжал её в кулак. Все замерли. Игорь поперхнулся смехом.
— Это… это ничего не значит, — пробормотал он. — Рефлексы.
— Рефлексы, — повторил Виктор Петрович. — Ну-ну.
Доктор Нина Сергеевна, молчавшая до сих пор, шагнула вперёд.
— Виктор Петрович, я вынуждена провести беседу. Поймите, это в ваших интересах. Если вы здоровы, вы это докажете. Если нет – вам нужна помощь. Присядьте, пожалуйста, — она указала на кресло, в котором он и так сидел. — Я задам несколько вопросов.
Виктор Петрович кивнул.
— Задавайте.
Доктор начала спрашивать. Какой сегодня день, какой год, кто президент, где он находится. Виктор Петрович отвечал чётко, спокойно, без запинки. Потом пошли вопросы про семью, про детей, про то, как он относится к своему имуществу.
— Я отношусь к нему как к тому, что заработал своим горбом, — ответил он. — Имею право распоряжаться по своему усмотрению.
— А эта девочка, — доктор кивнула на Аню, — кто она вам?
— Никто. Чужой ребёнок, который пришёл ко мне за помощью. И которому я хочу помочь. Разве это признак безумия – помогать тем, кто слабее?
Доктор задумалась. Она явно не ожидала такого ясного ума. Игорь и Светлана переглянулись.
— Нина Сергеевна, — вмешался Игорь. — Вы же понимаете, что он может быть адекватен в обычной жизни, но под влиянием этих людей у него помутнение рассудка. Они его зомбировали!
Доктор поджала губы.
— Я не эксперт по зомбированию. Я психиатр. И пока что я не вижу признаков недееспособности.
— Как это не видите? — взвизгнула Светлана. — Он хочет всё оставить чужой девчонке! Это нормально?
Доктор повернулась к ней.
— Мадам, если человек хочет оставить деньги детскому дому или благотворительному фонду, это не считается психическим расстройством. Это его право. Так что…
Она не договорила. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвалась женщина. Растрёпанная, в грязном пальто, с опухшим лицом и дикими глазами. Это была Наталья, мать Ани.
— Где она? — закричала женщина, озираясь по сторонам. — Где моя дочь? Вы тут мою кровиночку прячете, да? А ну отдавайте!
— Мама! — Аня побелела.
Наталья увидела её и рванула через всю гостиную, расталкивая людей.
— Ах ты, дрянь! — закричала она, хватая Аню за плечи и тряся. — Ты чего тут делаешь? Совсем сдурела? Домой иди, живо! А вы, — она повернулась к Виктору Петровичу, — вы что тут устроили? Детей воруете? Я на вас в суд подам!
Виктор Петрович смотрел на неё спокойно, хотя внутри у него всё кипело.
— Здравствуйте, Наталья. Садитесь, поговорим.
— Нечего мне с вами разговаривать! — заорала она. — Деньги давайте, и я заберу дочь. Слышите? Деньги! Вы тут богатые, а мы голодаем! Сколько вы мне заплатите за неё?
Бабушка Анна Степановна, стоявшая у стены, охнула и схватилась за сердце.
— Наталья, опомнись! Что ты говоришь? Как за неё – заплатите? Ты же мать!
— Молчи, старая! — крикнула Наталья. — Ты её растила, ты и виновата, что она такая выросла. А я свою долю хочу!
Игорь и Светлана с интересом наблюдали за этой сценой. Они явно не ожидали такого подарка. Светлана подошла к Наталье.
— Вы мать девочки? Очень приятно. А мы как раз обсуждаем, что ваша дочь находится здесь незаконно. Хотите, мы поможем вам её забрать? И даже денег дадим. На дорогу, так сказать.
Наталья уставилась на неё мутными глазами.
— Денег? Сколько?
— Сколько скажете, — улыбнулась Светлана. — Только заберите её отсюда. И бабку свою заберите. Чтобы духу их здесь не было.
Аня смотрела на мать, и в глазах её стояли слёзы. Она не плакала, когда Игорь толкнул её, не плакала, когда разбила локоть. А сейчас плакала.
— Мама, не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. Не продавай меня.
Наталья на мгновение замерла, посмотрела на дочь. В её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Но тут же исчезло.
— Не продаю, а справедливость восстанавливаю, — буркнула она. — Ты моя дочь, я за тебя отвечаю. Пошли, собирайся.
Аня не двигалась. Тогда Наталья схватила её за здоровую руку и потащила к двери. Аня упиралась, но куда там – мать была сильнее.
— Пустите! — закричала девочка. — Не пойду я!
Виктор Петрович рванулся в кресле, пытаясь встать. Ноги не слушались, но он сделал невероятное усилие и приподнялся на несколько сантиметров, опираясь на подлокотники.
— Оставьте её! — крикнул он так, что все вздрогнули. — Зоя! Зовите полицию! Немедленно!
Зоя Ивановна, стоявшая как вкопанная, бросилась к телефону. Но Светлана выхватила у неё трубку.
— Не надо полиции, — процедила она. — Сами разберёмся. Наталья, забирайте дочь и уходите. Мы вам потом заплатим, как договаривались.
Наталья кивнула и снова дёрнула Аню. Девочка вскрикнула от боли – мать случайно задела разбитый локоть.
— Мама, больно!
— Ничего, потерпишь, — буркнула Наталья.
В этот момент Аня сделала то, чего от неё никто не ожидал. Она извернулась, вырвала руку и бросилась бежать. Не к выходу, а вглубь дома, в коридор, где была чёрная дверь, ведущая во двор.
— Стой! — заорала Наталья и бросилась за ней. Но Аня уже выскочила на улицу, захлопнув дверь перед самым носом матери.
На улице было морозно, снег скрипел под ногами. Аня бежала, не разбирая дороги, к воротам. Она знала, что там, за воротами, есть дорога, а по дороге можно добежать до посёлка, до людей. Но сил было мало, валенки утопали в сугробах, и холод пробирал до костей – пальто она не успела надеть.
Сзади слышались крики, топот. Её догоняли.
Аня выбежала на дорогу и чуть не попала под машину. Чёрный джип затормозил, взвизгнув шинами. Из машины выскочил мужчина – один из тех, что был в гостиной.
— Ты куда, мелкая? — он схватил её за шиворот. — А ну назад!
— Пустите! — Аня брыкалась, кусалась, царапалась. — Пустите, помогите!
Кто-то выбежал из дома. Это была Зоя Ивановна. Она бросилась к Ане, отталкивая мужчину.
— Руки убрал! Уроды! Девчонку не тронь!
Мужчина отшвырнул Зою Ивановну, она упала в снег. Аня закричала ещё громче.
И вдруг из-за поворота вылетела ещё одна машина. Серая, незнакомая. Она резко затормозила рядом с дерущимися. Из неё выскочил Борис Аркадьевич, а следом за ним – двое мужчин в форме. Полиция.
— Что здесь происходит? — громко спросил один из полицейских. — А ну все стоять!
Мужчина отпустил Аню, поднял руки. Наталья, выбежавшая следом, замерла на месте. Из дома стали выходить остальные – Игорь, Светлана, доктор, адвокаты.
Борис Аркадьевич подошёл к Ане, присел на корточки.
— Цела? — спросил он тихо. — Не ушибли?
Девочка молча кивнула, трясясь от холода и страха. Зоя Ивановна поднялась из сугроба, отряхнулась и подошла к ним, прижимая Аню к себе.
Борис Аркадьевич выпрямился и обратился к полицейским.
— Господа, я вызывал наряд. Здесь происходит незаконное проникновение в жилище, угрозы, попытка похищения ребёнка. У девочки зафиксированы побои, вот справка из травмпункта. Все эти лица, — он обвёл рукой Игоря, Светлану и их спутников, — должны быть опрошены.
Игорь шагнул вперёд, пытаясь улыбнуться.
— Товарищ полицейский, недоразумение. Мы – дети владельца дома. Это наш отец. Мы приехали проведать его, а тут эти… посторонние люди. Мы хотели их выдворить.
Полицейский посмотрел на него холодно.
— А почему посторонние люди, по-вашему, находятся в доме вашего отца? Он их пригласил?
— Ну… — Игорь запнулся. — Он болен, не отдаёт отчёта…
— Не отдаёт отчёта? — переспросил полицейский. — А вот доктор, — он кивнул на Нину Сергеевну, — только что сказала мне, что признаков недееспособности не обнаружила. Так что, может, это вы тут не отдаёте отчёта?
Светлана побледнела. Игорь заскрипел зубами.
— Мы будем жаловаться, — прошипел он. — У нас связи.
— Жалуйтесь, — равнодушно ответил полицейский. — А пока пройдёмте в машину, дадим показания. Все.
Наталью, мать Ани, тоже забрали в участок – для выяснения обстоятельств. Она упиралась, кричала, что она мать и имеет право, но полицейские были непреклонны.
В доме, когда все уехали, воцарилась тишина. Виктор Петрович сидел в кресле, бледный, но с горящими глазами. Аня, закутанная в одеяло, пила горячий чай на кухне. Бабушка сидела рядом и гладила её по голове.
— Вы как? — спросил Борис Аркадьевич, заходя на кухню. — Напугались?
— Есть немного, — призналась Аня. — Но вы приехали, и я сразу перестала бояться.
Борис Аркадьевич улыбнулся.
— Молодец. Смелая девочка. Знаешь, что ты сделала? Ты выиграла нам время. Теперь у нас есть официальное заявление, есть свидетели, есть побои. Теперь они так просто не отвяжутся, но и мы не отступим.
— А что будет с мамой? — тихо спросила Аня.
Борис Аркадьевич помрачнел.
— С мамой сложнее. Она твоя мать, и формально она имеет на тебя права. Но если она будет угрожать тебе, пытаться продать или причинить вред – мы сможем поставить вопрос о лишении родительских прав. Для этого нужно собрать документы. Я займусь.
Виктор Петрович въехал в кухню. Рука его, правая, заметно дрожала, но он сжимал в ней какую-то бумагу.
— Борис, — сказал он. — Я всё решил. Вот моё новое завещание. Оно уже заверено нотариусом, ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты кое-что послушал.
Он достал из кармана маленький диктофон и нажал кнопку. Из динамика раздались голоса – вчерашний разговор в гостиной, когда Игорь и Светлана угрожали ему, кричали, толкали Аню. Всё было записано чётко и ясно.
Борис Аркадьевич присвистнул.
— Вот это да. Ты записывал?
— Всегда, — усмехнулся Виктор Петрович. — С тех пор как понял, что они задумали. Камера в гостиной, диктофон в кармане. Я не доверяю своим детям. И, как видишь, не зря.
Аня смотрела на него с удивлением. Она и не знала, что он всё это время записывал.
— Теперь, — продолжил Виктор Петрович, — у нас есть доказательства их угроз, их попытки насилия. И если они сунутся ещё раз – эта запись уйдёт в прокуратуру, в суд, в газеты. Пусть знают.
— А что с матерью Ани? — спросил Борис Аркадьевич. — Она сегодня была здесь. И она явно подослана твоими детьми.
— Я знаю, — кивнул Виктор Петрович. — Светлана её нашла, напоила, пообещала денег. Но теперь, когда полиция вмешалась, Наталья испугается. Хотя ненадолго. С ней надо что-то решать.
Аня слушала их разговор и вдруг сказала:
— А можно я с ней поговорю? Сама?
Все посмотрели на неё.
— Ты? — удивился Виктор Петрович. — Зачем?
— Она же моя мама, — тихо сказала Аня. — Может, она не совсем плохая. Просто пьёт и не видит ничего. А если я ей скажу, что люблю её, может, она поймёт?
Борис Аркадьевич и Виктор Петрович переглянулись. В глазах старика блеснула слеза.
— Ты удивительный ребёнок, — сказал он. — Но сегодня уже поздно. Завтра решим. А сейчас иди спать. Ты заслужила отдых.
Аня послушно встала, поцеловала бабушку, подошла к Виктору Петровичу и обняла его. Он прижал её к себе здоровой рукой и закрыл глаза.
— Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что ты есть.
Ночью Аня долго не могла уснуть. Она думала о маме, о том, какая та была злая и чужая сегодня. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что всё можно исправить.
---
Прошёл месяц. Январь вступил в свои права, морозы окрепли, снегу намело столько, что дорожки в посёлке чистили каждый день. Но в доме Виктора Петровича было тепло и уютно, как никогда.
За этот месяц многое изменилось. Аня ходила в школу – Виктор Петрович договорился с директором, и девочку приняли во второй класс, хотя раньше она почти не училась. Учительница хвалила её: старательная, усидчивая, быстро догоняет сверстников. По вечерам Аня садилась за уроки за большим столом в гостиной, а Виктор Петрович сидел рядом в своём кресле и смотрел, как она выводит буквы. Иногда он помогал, иногда просто молчал, но Аня чувствовала его присутствие и старалась ещё больше.
Бабушка Анна Степановна совсем поправилась. Она уже ходила по дому, помогала Зое Ивановне по хозяйству и каждый день молилась на образа, благодаря Бога за то, что послал им такого человека, как Виктор Петрович. Она называла его не иначе как «наш благодетель» и готова была руки ему целовать, но он всякий раз останавливал её.
— Не надо, Анна Степановна. Мы квиты. Ваша внучка мне жизнь спасла. Если бы не она, я бы, наверное, так и сидел тут, в четырёх стенах, и ждал смерти. А теперь, — он улыбался и смотрел на свою правую руку, которая уже вполне сносно двигалась, — теперь я жить начал.
Он действительно оживал. Каждое утро Зоя Ивановна делала с ним гимнастику, разрабатывала ноги. Врач, который приходил раз в неделю, говорил, что прогресс удивительный, что таких случаев медицина почти не знает, и что, если так пойдёт дальше, к весне Виктор Петрович сможет ходить с ходунками.
— А чудо тут простое, — отвечал на это Виктор Петрович, поглядывая на Аню. — Когда есть ради кого жить, организм сам тянется.
Игорь и Светлана за это время не появлялись. После того визита полиции они затаились. Борис Аркадьевич сказал, что они наняли хорошего адвоката и готовятся судиться, оспаривать завещание. Но пока тишина. Виктор Петрович знал: это затишье перед бурей. Но он был готов.
Самое сложное было с матерью Ани. Наталью тогда забрали в полицию, продержали сутки и отпустили. Заявление на неё писать не стали – Аня упросила. Но Борис Аркадьевич провёл с ней серьёзную беседу. Он объяснил, что если она ещё раз появится в доме и будет угрожать дочери, то он добьётся лишения родительских прав и возбуждения уголовного дела за попытку продажи ребёнка. Наталья испугалась и исчезла. Говорили, что она уехала в город, к какой-то сестре, и там будто бы закодировалась от пьянства. Аня не знала, верить этому или нет. Она ждала.
И вот наступило тридцать первое декабря. Новый год.
С утра в доме запахло мандаринами и хвоей. Зоя Ивановна достала с антресолей коробку с ёлочными игрушками – старыми, ещё советскими, которые Виктор Петрович берёг с тех пор, как была жива его жена. Аня никогда не видела таких красивых игрушек: стеклянные шишки, сосульки, зайчики и смешные человечки из ваты.
— Это нам мама Виктора Петровича оставила, — пояснила Зоя Ивановна. — Она очень Новый год любила. Всегда сама ёлку наряжала. А после её смерти игрушки эти в коробке лежали, никто не трогал.
— А почему? — спросила Аня.
Зоя Ивановна вздохнула.
— А дети его не приезжали на праздники. Им подарки подавай, а душой не интересовались. Вот и стояла ёлка без игрушек, просто зелёная.
Аня посмотрела на коробку и решительно сказала:
— А мы сегодня нарядим. Самую красивую ёлку. Чтобы Виктор Петрович порадовался.
Они поставили ёлку в гостиной, в углу у окна. Аня залезала на стремянку, вешала игрушки на верхние ветки, Зоя Ивановна подавала ей, а бабушка сидела в кресле и подсказывала, куда лучше повесить ту или иную. Виктор Петрович наблюдал за ними со стороны, и на глазах у него блестели слёзы. Он не плакал, нет, просто глаза стали влажными. Он вспомнил свою Машу, как они вместе наряжали ёлку много лет назад, когда Игорь и Светлана были ещё маленькими и хорошими. Куда всё ушло? Почему дети стали такими?
Аня заметила его взгляд, слезла со стремянки, подбежала и обняла.
— Вам нравится? — спросила она.
— Очень, — ответил он тихо. — Спасибо тебе, Аня.
К вечеру стол ломился от угощений. Зоя Ивановна постаралась на славу: оливье, селёдка под шубой, заливное, горячее, и обязательно торт – «Наполеон», который бабушка испекла сама, по старинному рецепту. Аня накрывала на стол, расставляла салфетки, и сердце её переполнялось счастьем. Такого Нового года у неё никогда не было. Раньше они с бабушкой встречали праздник вдвоём, если мама не приходила пьяная, и еды почти не было, только картошка да селёдка, и ёлки не было, потому что не на что было купить. А тут – настоящий праздник.
Без пятнадцати двенадцать они сели за стол. Виктор Петрович во главе, справа от него Аня, слева бабушка, напротив Зоя Ивановна. Включили телевизор, шёл «Голубой огонёк». Президент уже начал говорить поздравление.
Виктор Петрович взял бокал с шампанским, ему налили совсем чуть-чуть, Ане налили лимонаду в хрустальный фужер.
— Я хочу сказать тост, — начал он. — За этот год. Он был тяжёлым для меня. Я думал, что жизнь кончена, что я никому не нужен, что мои дети только и ждут моей смерти. Но случилось чудо. В мою дверь постучалась маленькая девочка, замёрзшая, голодная, но с таким чистым сердцем, какого я не встречал за всю свою жизнь. Аня, — он повернулся к ней, — ты спасла меня. Не думай, что это я тебе помог. Это ты мне помогла. Ты вернула мне желание жить. И я хочу, чтобы ты знала: ты теперь моя семья. Навсегда.
Аня слушала и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их, потому что это были хорошие слёзы.
— Дедушка Витя, — прошептала она. — Спасибо вам. Я вас тоже очень люблю.
Бабушка Анна Степановна всхлипывала в салфетку. Зоя Ивановна отвернулась к окну, делая вид, что смотрит на снег, но плечи её вздрагивали.
Бьют куранты. Двенадцать. Все встали, Виктор Петрович приподнялся в кресле с помощью Зои Ивановны, чокнулись, загадали желания. Аня загадала, чтобы все были здоровы и чтобы мама, если она действительно закодировалась, стала хорошей и пришла к ним. Не сразу, но когда-нибудь.
Когда шум утих и все сели закусывать, в дверь позвонили.
Все переглянулись. В новогоднюю ночь гости – это обычно, но кто мог прийти в такую пору? Игорь и Светлана? Вряд ли. Зоя Ивановна пошла открывать.
Через минуту она вернулась бледная.
— Там… там Наталья, — сказала она тихо. — Мать Анина. Стоит на крыльце, вся замёрзшая. Пустить?
Аня вскочила. Виктор Петрович нахмурился, но кивнул.
— Пустите. Холодно ведь. Только смотрите за ней.
В комнату вошла Наталья. Она была не одна – рядом с ней стояла незнакомая женщина, постарше, с добрым лицом. Сама Наталья выглядела иначе. Она была трезвая. Очень худая, бледная, под глазами круги, но трезвая. Одета в чужое пальто, слишком большое, и вязаную шапку.
— Аня, — сказала Наталья тихо, и голос её дрогнул. — Доченька… я… можно я войду?
Аня смотрела на неё и не верила своим глазам. Это была её мама, но будто другая. Не та растрёпанная, злая, с диким взглядом, которая месяц назад тащила её за руку. Эта женщина смотрела на неё с такой болью и надеждой, что у Ани сердце сжалось.
— Проходи, мама, — сказала она. — Садись за стол. Ты, наверное, замёрзла.
Наталья вошла, но сесть не решалась, топталась у порога. Женщина, которая пришла с ней, представилась:
— Здравствуйте. Я тётя Вера, сестра Натальина. Мы из области, я там живу. Наташа у меня уже месяц живёт. Лечится. Закодировалась, к врачу ходит. И вот, просилась к вам. Говорит, очень хочет дочку увидеть. И попросить прощения.
Виктор Петрович жестом пригласил всех к столу.
— Садитесь, Верочка. Наталья, садись. Праздник ведь. Поговорим.
Наталья села на краешек стула, рядом с Аней. Она смотрела на дочь, и слёзы текли по её щекам.
— Аня… прости меня, ради Бога. Я такая дура была. Такая… я чуть самое дорогое не потеряла. Я ведь не хотела тебя продавать, честное слово. Это те богатые, Светлана с Игорем, они меня напоили, наговорили, что ты у них как рабыня живёшь, что они тебя вернут, если я потребую… А я поверила, дура пьяная. Я не хотела тебя отдавать, просто думала, что так лучше будет, что они заплатят и мы уедем… Прости.
Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Аня смотрела на неё и чувствовала, как в груди тает лёд. Она так долго ждала этих слов.
— Мама, — сказала она тихо. — Ты правда больше пить не будешь?
— Правда, доченька. Закодировалась. У Веры живу, работаю уборщицей в школе, деньги получаю маленькие, но честные. Я хочу тебя забрать, если ты захочешь. Но если не хочешь, если тебе здесь хорошо, я пойму. Я только хочу, чтобы ты знала: у тебя есть мать. И я тебя люблю.
Аня посмотрела на Виктора Петровича. Тот молчал, давая ей право решать самой.
— А где ты будешь жить? — спросила Аня. — У нас же дома нет. Бабушка здесь, дом тот старый, холодный, его небось снегом завалило.
— Я с Верой пока. А там, может, общежитие дадут. Я всё понимаю. Я не настаиваю. Только хочу, чтобы ты знала: я есть.
Аня встала, подошла к матери и обняла её. Крепко-крепко.
— Я знаю, мама. Я всегда знала. Только ты приходи теперь ко мне в гости. Ладно? Я в школе учусь, во втором классе. Меня учительница хвалит.
Наталья прижала дочь к себе и зарыдала уже в голос. Бабушка подошла к ним, обняла обеих, и они стояли втроём, и все в комнате молчали, потому что это было святое.
Виктор Петрович смотрел на них и чувствовал, как у него защипало в носу. Он кашлянул, прочищая горло.
— Наталья, — сказал он. — А вы, Верочка, оставайтесь. Новый год встречать. Места хватит. А завтра поговорим. Может, и решим что-то по-хорошему. Работу я вам могу найти. И жильё. Не сразу, но помогу. Если вы действительно решили начать новую жизнь.
Наталья подняла на него заплаканные глаза.
— Да как же… я же вам столько зла сделала… я же с теми, с вашими детьми…
— Было, — перебил Виктор Петрович. — Было и прошло. Вы мать Ани. А Аня теперь – моя семья. Значит, и вы не чужая. Садитесь, ешьте. Вон оливье какое Зоя Ивановна наготовила.
За столом стало шумно и весело. Тётя Вера рассказывала про городскую жизнь, Наталья смущённо улыбалась, пробуя салаты, которых не ела сто лет, Аня сияла от счастья, глядя то на маму, то на Виктора Петровича, то на бабушку. Зоя Ивановна подкладывала всем добавки и приговаривала:
— Ешьте, ешьте, сил набирайтесь. В новом году сил много надо.
Когда часы пробили час ночи, Аня вдруг вспомнила:
— А подарки? Дед Мороз ещё не приходил?
Все рассмеялись. Виктор Петрович хитро прищурился.
— А ты посмотри под ёлкой. Может, что и найдёшь.
Аня подбежала к ёлке и ахнула. Под ней лежала огромная коробка, перевязанная красной лентой. А рядом – ещё одна, поменьше, и ещё. Она развернула первую – там был тёплый пуховик, красивый, розовый, как она хотела. Во второй – новые валенки с узорами. В третьей – набор фломастеров, альбом и книга сказок. А в четвёртой, самой маленькой, лежала золотая брошка – бабочка, очень красивая.
— Это бабушке? — догадалась Аня.
— Да, — улыбнулся Виктор Петрович. — Бабушке. Чтобы она знала, что её тут ценят.
Анна Степановна всплеснула руками.
— Батюшки, золото! Да зачем мне, старухе?
— Носите на здоровье, — махнул рукой Виктор Петрович. — Вы заслужили.
Потом были подарки для Зои Ивановны, тёплый платок и путёвка в санаторий на лето, для Натальи, Виктор Петрович вручил ей конверт и сказал, что это помощь на первое время, и если она не пропьёт – а он проверит, – то потом будет ещё работа и комната в общежитии, для тёти Веры, коробка конфет и кофе. И даже для себя Виктор Петрович приготовил подарок: новые ходунки, красивые, удобные. Он пообещал себе, что к весне будет ходить самостоятельно.
Глубокой ночью, когда гости разошлись по комнатам, Наталья и тётя Вера остались ночевать в гостевой спальне, Аня сидела на диване рядом с Виктором Петровичем. За окном всё ещё падал снег, крупными хлопьями, тихо и красиво.
— Дедушка Витя, — сказала Аня. — А можно я вам секрет скажу?
— Скажи, — улыбнулся он.
— Я сегодня загадала желание под бой курантов. Чтобы мама пришла и чтобы мы были вместе. И оно сбылось. Это вы сделали?
— Я? — удивился он. — Нет, Аня. Это ты сделала. Ты верила, ты ждала. И я, наверное, тоже верил. Вместе у нас получилось.
Аня положила голову ему на плечо.
— Как хорошо, что я тогда постучалась. Помните, холодно было, страшно, а я постучалась. А если бы не постучалась?
— Но ты постучалась, — ответил Виктор Петрович. — Значит, так надо было.
Они замолчали. Тишина была уютной, домашней. Виктор Петрович смотрел на огоньки ёлки, на снег за окном и думал о том, что жизнь, оказывается, не кончена. Что в шестьдесят с лишним можно обрести новую семью, новую дочку, новую внучку. Что дети – они не обязательно те, кого родил. Дети – те, кого полюбил.
Аня вдруг подняла голову.
— Дедушка Витя, а у вас рука совсем не болит? Вы сегодня даже ложку держали хорошо.
Он посмотрел на свою правую руку. Взял Анину ладошку в свою.
— Смотри, — сказал он.
И медленно, очень медленно, но уверенно сжал её пальцы. Крепко, как здоровый человек. Аня замерла.
— Вы… вы можете!
— Могу, — улыбнулся он. — Ради тебя, Аня. Ради вас всех.
---
Февраль выдался морозным, но в доме Виктора Петровича было тепло не только от батарей. После новогодней ночи всё как-то утряслось, встало на свои места. Наталья уехала тогда обратно к сестре, но перед отъездом долго говорила с Виктором Петровичем. О чём – Аня не знала, её попросили выйти. Но когда мама уходила, она обняла дочь и сказала:
— Я теперь часто приезжать буду. Можно?
— Конечно, мама, — ответила Аня. — Только приезжай.
Наталья приезжала. Раз в неделю, по выходным. Сначала робко, с опаской, будто боялась, что её прогонят. Потом осмелела. Она всегда была трезвая, привозила гостинцы – яблоки, печенье, иногда игрушки нехитрые. С Аней они гуляли по посёлку, разговаривали. Наталья расспрашивала про школу, про учителей, про подружек. Аня рассказывала, и сердце её оттаивало.
Бабушка Анна Степановна поначалу сторонилась дочери, но потом смягчилась. Видела, что та меняется, старается. А однажды не выдержала, обняла её и заплакала:
— Наташа, дочка… я уж думала, что потеряла тебя насовсем. Что ты пропадёшь. А ты вон как…
— Мама, прости меня, — шептала Наталья. — Я дура была. Теперь всё по-другому будет.
Виктор Петрович наблюдал за ними и молчал. Он не лез в их отношения, но помогал. Через Бориса Аркадьевича он договорился, чтобы Наталье дали комнату в общежитии при заводе, куда она устроилась работать. Работа была тяжёлая, уборщицей, но Наталья не жаловалась. Говорила, что это её шанс, и она его не упустит.
А в доме тем временем шла своя жизнь. Виктор Петрович каждый день занимался на ходунках. Зоя Ивановна водила его по комнате туда-сюда, туда-сюда, пока он не начинал ругаться от усталости. Но ругался он редко, потому что видел результат: ноги слушались всё лучше. К середине февраля он уже мог сам, без поддержки, пройти от кресла до дивана – шагов пять. Для него это было чудо.
— Десять лет, — говорил он Ане. — Десять лет я не вставал. А теперь встал. Ты понимаешь, что это ты сделала?
— Я? — удивлялась Аня. — Я просто мыла посуду.
— Вот именно, — улыбался он. — Просто мыла посуду.
В школе у Ани дела шли хорошо. Она догнала программу, подружилась с девочками. Учительница хвалила её за прилежание и говорила, что из неё выйдет толк. Аня очень старалась – она хотела, чтобы Виктор Петрович гордился ею.
Игорь и Светлана объявились в конце февраля. Приехали не с криком, не со скандалом, а тихо, попросили разрешения войти. Виктор Петрович удивился, но пустил. Сидели в гостиной, пили чай. Игорь мямлил, Светлана отводила глаза.
— Папа, мы тут подумали… — начал Игорь. — Может, зря мы всё это затеяли. Ну, с опекой, с психиатром. Ты же наш отец. Мы не хотели тебя обидеть.
Виктор Петрович смотрел на них холодно.
— Не хотели? А Аню кто толкал? Кто бабку её пугал? Кто мать её напоил и натравил на неё?
Светлана покраснела.
— Пап, ну мы погорячились. Мы думали, что ты под влиянием. А теперь видим – ты в своём уме, даже ходить начал. Мы рады за тебя.
— Рады? — усмехнулся Виктор Петрович. — Вы рады, что я ожил? Или рады, что я завещание переписал и вам ничего не обломится?
Игорь дёрнулся, но сдержался.
— Папа, мы хотим мира. Давай забудем всё. Мы же семья.
— Семья, — повторил Виктор Петрович. — А вы знаете, что такое семья? Семья – это когда за стол садятся вместе и радуются друг другу. А вы когда в последний раз радовались мне просто так, без денег? Я вот не помню.
Игорь и Светлана переглянулись.
— Мы исправимся, — тихо сказала Светлана. — Честное слово.
Виктор Петрович долго молчал. Потом сказал:
— Хорошо. Приезжайте в гости. В воскресенье. С внуками. Посмотрим на вас. Но предупреждаю сразу: если вы хоть слово скажете против Ани или её бабушки – дверь закроется навсегда. И не надейтесь на наследство. Я его уже переписал, и менять ничего не буду. Аню я удочеряю. Официально. Борис Аркадьевич уже документы готовит.
Светлана побледнела. Игорь сжал кулаки, но промолчал. Они ушли, пообещав приехать в воскресенье.
Аня, которая подслушивала под дверью, вбежала в комнату, как только они уехали.
— Дедушка Витя, вы правда меня удочерите? — спросила она, сияя.
— Правда, — ответил он. — Если ты не против.
— Я не против! — закричала Аня и повисла у него на шее. — Я очень не против!
В воскресенье Игорь и Светлана приехали. Привезли своих детей – Леночку, двенадцати лет, и Костика, десяти. Дети были нарядные, но какие-то зажатые, испуганные. Видно, родители им наказали вести себя хорошо.
Аня сначала стеснялась, но потом разговорилась с Леной. Та оказалась обычной девочкой, любила рисовать и читать. Костик молчал, но когда Аня показала ему свои игрушки, оживился. Они играли в комнате, пока взрослые пили чай в гостиной.
Разговор у взрослых не клеился. Игорь и Светлана старались быть милыми, но Виктор Петрович видел, что это даётся им с трудом. Они то и дело поглядывали на Аню, когда та проходила мимо, но молчали.
— А знаешь, папа, — сказал вдруг Игорь. — Мы тут посоветовались и решили: мы не будем оспаривать завещание. Пусть всё остаётся как есть. Мы согласны.
Виктор Петрович поднял бровь.
— Вот как? С чего такая щедрость?
Светлана вздохнула.
— Мы поняли, что ты не отступишь. И суд нам ничего не даст, у тебя же записи все, да и здоровье твоё улучшилось. Зачем тратить деньги на адвокатов? Лучше мы с тобой по-хорошему.
— По-хорошему, — повторил Виктор Петрович. — Что значит – по-хорошему?
— Ну, — Игорь замялся. — Ты же нас не вычеркнул совсем? В завещании что-то осталось?
Виктор Петрович усмехнулся про себя. В завещании действительно была строчка: «В случае моей смерти моим детям, Игорю и Светлане, завещаю по сто тысяч рублей каждому на погребение и помин души». Всё остальное – Ане, под опекой Бориса Аркадьевича до её совершеннолетия.
— Оставлю, — сказал он. — Если будете себя хорошо вести.
Игорь и Светлана облегчённо выдохнули. Они не знали, что «хорошо вести» в понимании отца и в их понимании – разные вещи. Но пока они были довольны.
Вечером, когда гости уехали, Аня спросила:
— Дедушка Витя, а зачем вы им сказали, что оставите наследство? Они же плохие.
Виктор Петрович погладил её по голове.
— Аня, люди могут меняться. Твоя мама меняется, вон как старается. Может, и они одумаются когда-нибудь. А если нет – что ж, значит, судьба. Но пока они думают, что у них есть шанс, они не будут делать гадости. А нам только это и нужно – покой.
Аня кивнула, хотя не совсем поняла эту взрослую хитрость.
В марте случилось ещё одно важное событие. Виктор Петрович впервые за десять лет самостоятельно вышел на крыльцо. Без ходунков, без поддержки, опираясь только на палку. Он стоял на пороге, вдыхал весенний воздух, пахнущий талым снегом и сыростью, и смотрел, как солнце золотит верхушки деревьев. Аня стояла рядом и держала его за руку – не чтобы поддержать, а просто так.
— Смотрите, — сказала она. — Сосульки тают. Весна скоро.
— Да, — ответил он. — Весна. Я уж и забыл, какая она.
— А вы теперь каждый год будете весну встречать, — уверенно сказала Аня. — И лето. И осень. И ещё зиму. И ещё много-много раз.
— Дай Бог, — ответил он.
В конце марта приехал Борис Аркадьевич с хорошими новостями. Суд удовлетворил иск об удочерении. Мать Ани, Наталья, дала письменное согласие, бабушка тоже. Теперь Аня официально стала Анной Викторовной – по отчеству Виктора Петровича. Он сам выбрал для неё это отчество, чтобы ни у кого не было сомнений: она его дочь.
В честь этого события устроили маленький семейный ужин. Приехали Наталья и тётя Вера, бабушка испекла пирог, Зоя Ивановна накрыла на стол. Виктор Петрович сказал тост:
— Я хочу выпить за мою дочь. За Аню. За то, что она появилась в моей жизни. И за то, что теперь она навсегда со мной.
Все чокнулись, Аня расплакалась от счастья. Наталья тоже плакала, но это были хорошие слёзы.
— Доченька, — сказала она Ане, обнимая её. — Ты прости меня, что я не смогла тебе дать такую жизнь. Но я рада, что у тебя теперь есть такой отец. Он хороший человек.
— Ты тоже хорошая, мама, — ответила Аня. — Ты теперь совсем другая.
Наталья улыбнулась сквозь слёзы.
— Стараюсь.
Апрель встретил их солнцем и звонкой капелью. Снег почти растаял, только в тени под деревьями ещё лежали грязные островки. Виктор Петрович теперь выходил на прогулки каждый день. Сначала вокруг дома, потом до калитки, потом и дальше, по посёлку. Люди смотрели на него с удивлением: тот самый парализованный миллионер, который десять лет не вставал, идёт своими ногами! Слухи разлетелись быстро, и вскоре к нему стали приходить журналисты из местной газеты. Он не отказал, дал интервью. Рассказал о том, что чудеса бывают, и что главное чудо – это человеческое сердце. О детях своих он ничего плохого не сказал, только упомянул, что они навещают его и помогают. Игорь и Светлана, прочитав эту статью, приехали с цветами.
— Пап, ты у нас герой, — сказал Игорь. — Мы тобой гордимся.
Виктор Петрович усмехнулся про себя, но цветы принял.
— Спасибо, дети. Заходите чаще.
Они стали заходить. Не каждую неделю, но регулярно. И каждый раз Аня замечала, как они оглядывают дом, прикидывают, что тут изменилось, но молчат. Она рассказала об этом Виктору Петровичу, он только рукой махнул:
— Пусть смотрят. Им же интересно, куда деньги уходят. А деньги уходят на тебя, на школу, на бабушкины лекарства, на Зоину зарплату. И это правильно.
В мае случилось то, чего Аня ждала с самой новогодней ночи. Наталья приехала и сказала:
— Я накопила немного. Комнату мне дали хорошую, при заводе. И я хочу… я хочу, чтобы ты иногда приезжала ко мне в гости. Можно?
Аня посмотрела на Виктора Петровича. Тот кивнул.
— Конечно, мама. Можно хоть каждые выходные.
Так у Ани появилось два дома. Один – большой, красивый, с любящим отцом, бабушкой и Зоей Ивановной. Другой – маленькая комнатка в общежитии, где пахло дешёвым мылом и стряпнёй, но где жила её мама, которая теперь не пила, работала и очень старалась быть хорошей. Аня любила оба дома. И чувствовала себя счастливой.
В начале июня Виктор Петрович сделал то, чего от него никто не ожидал. Он пригласил Игоря и Светлану с семьями на шашлыки. Во дворе накрыли столы, жарили мясо, дети бегали по траве. Аня играла с Леной и Костиком, они уже подружились по-настоящему. Игорь и Светлана сначала держались настороженно, но потом расслабились, даже помогали жарить шашлык.
Вечером, когда все разъехались, Аня спросила:
— Дедушка Витя, а зачем вы их позвали? Они же всё равно не любят нас.
Виктор Петрович долго молчал, глядя на закат.
— Видишь ли, Аня, — сказал он наконец. — Я десять лет сидел в кресле и ненавидел их. Думал, какие они плохие, неблагодарные. А потом ты пришла и научила меня другому. Ты научила меня прощать. Я не говорю, что я их люблю и доверяю им. Но я перестал их ненавидеть. И мне стало легче. Понимаешь?
— Кажется, да, — ответила Аня. — Вы хотите, чтобы они тоже изменились?
— Я хочу, чтобы у них был шанс, — сказал Виктор Петрович. — Шанс стать лучше. Если они им воспользуются – хорошо. Если нет – это их выбор. Но я сделал всё, что мог.
Аня обняла его.
— Вы самый добрый человек на свете, — сказала она.
— Нет, — покачал головой он. — Самый добрый человек на свете – это маленькая девочка, которая холодным декабрьским вечером постучалась в мою дверь, чтобы попросить остатки еды. И осталась в ней навсегда.
Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый цвет. Они сидели на крыльце, обнявшись, и смотрели, как уходит день. Впереди было лето, тёплое, долгожданное. Впереди была жизнь, полная надежд и маленьких чудес. И главное чудо было рядом – оно сидело и держало его за руку.