Я смотрела, как свекровь Галина Петровна вытирает мою столешницу своей тряпкой — серой, застиранной до дыр. Вытирает медленно, с нажимом, будто оттирает чужую грязь.
— Лена, ты опять купила эти салфетки? — она подняла пачку с моего стола. — Дорогие какие. У меня знакомая на рынке продаёт, втрое дешевле.
Я молчала. Уже три месяца молчала.
Квартиру я купила сама. На свои деньги, заработанные за семь лет в банке. Сергей тогда работал менеджером в автосалоне, получал нормально, но на первый взнос не хватало. Я брала переработки, сидела до ночи, считала чужие проценты и откладывала каждую копейку. Когда наконец подписывали договор, Сергей обнял меня и сказал: «Ты молодец». Галина Петровна стояла рядом и кивала, но губы у неё были поджаты.
Через неделю она принесла ключи.
— Я вам вторые сделала, — сказала она. — На всякий случай. Вдруг вам что-то понадобится, а вас нет.
Сергей улыбнулся. Я промолчала.
Сначала она приходила раз в неделю. Потом — два. Потом я перестала считать. Она появлялась утром, когда я уходила на работу, и встречала меня вечером запахом её борща. Сергей радовался:
— Мам, ты что, весь день тут провела?
— Да так, заглянула, — она вытирала руки о фартук. — Холодильник у вас пустой был, я съездила, купила.
Мой холодильник. Мой — потому что я его выбирала, стояла в магазине полтора часа, сравнивала модели. Потому что я вносила за него деньги каждый месяц, пока не выплатила.
— Мам, не надо было, — я старалась говорить ровно. — У меня всё было.
— Что у тебя было? Йогурты эти? — она махнула рукой. — Сергей мужчина, ему нормальная еда нужна.
Сергей ел борщ и молчал.
Однажды я пришла домой и увидела на окне новые шторы. Бежевые, в мелкий цветочек, старомодные.
— Твои были какие-то мрачные, — Галина Петровна разглаживала складки. — Вот эти — светлые, уютные.
Мои шторы — серые, льняные, скандинавский стиль — лежали комом на диване. Я их выбирала два дня, ездила в три магазина.
— Галина Петровна, — я взяла шторы в руки. — Это моя квартира. Я сама решаю, какие тут шторы.
Она обернулась. Глаза холодные.
— Квартира — ваша. А Сергей — мой сын. И я имею право заботиться о нём.
— Мам, ну ты чего, — Сергей встал между нами. — Лен, не кипятись. Шторы — это ерунда.
Я повесила свои шторы обратно ночью, когда Галина Петровна ушла. Сергей смотрел телевизор и делал вид, что ничего не происходит.
Утром шторы снова были бежевые.
Я поняла, что проиграла, когда обнаружила в ванной её зубную щётку. Розовую, в пластиковом стаканчике, рядом с нашими.
— Зачем? — я спросила Сергея вечером.
— Ну, она иногда остаётся, — он не поднимал глаз от телефона. — Ей далеко ехать, устаёт.
— Остаётся где?
— На диване.
— Серёж. Это наша квартира.
— Лен, это моя мать.
Я пошла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать — ту самую, которую я выбирала, за которую я платила. Стены вокруг — мои. Каждый квадратный метр — мой. Но внутри всё было чужое: шторы, запах борща, зубная щётка в стаканчике.
Галина Петровна начала оставаться на ночь раз в неделю. Потом — два. Она расстилала себе постель на диване, аккуратно складывала покрывало утром, мыла за собой чашку. Она была вежлива, почти незаметна. Но она была везде.
Я находила её тапочки у двери. Её таблетки в аптечке. Её передачи в записи на телевизоре.
— Сергей, — я сказала однажды вечером. — Мне нужно поговорить.
— Давай завтра, — он зевнул. — Я устал.
Завтра не наступало три недели.
А потом Галина Петровна принесла свою сковороду.
— Ваши все какие-то лёгкие, — сказала она. — Вот эта — чугунная, настоящая. На ней котлеты правильные получаются.
Она поставила сковороду на плиту. Тяжёлую, чёрную, со сколотой эмалью. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то туго закручивается.
— Убери, — я сказала тихо.
— Что?
— Убери эту сковороду.
Галина Петровна выпрямилась.
— Лена, ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе жить в своей квартире! — голос сорвался. — Квартира куплена на мои деньги! И твоя мать не будет указывать, какие тут порядки, моё терпение лопнуло!
Тишина была такая, что слышно было, как капает кран.
Сергей стоял в дверях. Бледный.
— Лена, ты о чём вообще?
— О том, что я устала. Устала находить чужие вещи в своём доме. Устала готовить на чужой сковороде. Устала спрашивать разрешения войти в собственную кухню!
— Это моя мать, — он повторил. — Моя мать, Лена.
— А это моя квартира. — Я взяла сковороду и протянула Галине Петровне. — Забирай. И ключи оставь на столе.
Она смотрела на меня долго. Потом взяла сковороду, медленно сняла фартук, достала из кармана ключи. Положила на стол — аккуратно, без стука.
— Серёжа, — она обернулась к сыну. — Пойдём.
Он стоял, не двигаясь.
— Мам, подожди...
— Я сказала — пойдём.
Он посмотрел на меня. Я видела, как он выбирает. Видела, как в глазах мелькает что-то — сомнение, страх, почти решимость. Почти.
Он взял куртку.
— Лен, нам надо остыть, — сказал он. — Поговорим завтра.
Дверь закрылась тихо.
Я стояла на кухне одна. Шторы — мои, серые. Холодильник — мой. Тишина — моя.
Сергей вернулся через четыре дня. Принёс цветы, говорил долго, просил прощения. Обещал границы, личное пространство, разговор с матерью.
Я слушала и думала: он выбрал её тогда. Он выбрал, не раздумывая.
Мы всё ещё живём вместе. Галина Петровна больше не приходит — Сергей встречается с ней в кафе, по воскресеньям. Он старается. Правда старается.
Но иногда, когда я просыпаюсь ночью, я смотрю на него спящего и понимаю: квартира — моя. А вот всё остальное — под вопросом.
И я до сих пор не знаю ответа.