Кастрюля с борщом стояла на плите с самого утра — Вера Николаевна поставила её ещё в восемь, когда за окном только начинало светать. Она помешивала деревянной ложкой, смотрела, как поднимается пар, и думала о том, что скажет сегодня на дне рождения Анатолия Степановича — мужниного брата.
Скажет всё. Наконец-то скажет всё, что накопилось за три года.
Она сняла фартук, повесила его на крючок у холодильника и пошла в комнату — собираться.
В зеркале на неё смотрела женщина шестидесяти двух лет с аккуратно уложенными волосами, крашенными в каштановый, с тонкими губами и глазами, в которых всегда читалась какая-то обида — давняя, застарелая, как мозоль на пятке. Вера Николаевна не замечала этого выражения. Она думала, что у неё просто усталый вид.
— Катя опять не позвонила, — сказала она своему отражению.
Катя — это невестка. Жена её сына Дмитрия.
Три года. Три года эта женщина жила рядом с её мальчиком, и за три года Вера Николаевна так и не смогла её понять. Не смогла принять. Не смогла полюбить — хотя, конечно, говорила всем, что любит. Что принимает. Что рада.
Она взяла сумочку и вышла из квартиры.
***
Дом Анатолия Степановича находился в получасе езды на маршрутке — панельная пятиэтажка на краю района, куда Вера Николаевна приезжала раза три в год, не чаще. На Новый год, на день рождения хозяина и иногда летом, если случался повод.
Повода особого не было — просто Анатолий Степанович исполнялось шестьдесят пять, и его жена Люда звонила всем родственникам лично, голосом торжественным, как объявление по радио: «Приходите, будем все вместе, давно не собирались».
Давно — это год. Последний раз виделись на похоронах тётки Зины, и тогда было не до разговоров.
Вера Николаевна позвонила в дверь и стала ждать.
Открыла Люда — в переднике с вишнями, раскрасневшаяся, пахнущая пирогами.
— Верочка! Наконец-то! Заходи, заходи, там уже почти все собрались.
«Почти все» — это значит: Анатолий Степанович со своим старшим сыном Сергеем, Сергеева жена Наташа, двоюродная сестра мужа Римма с мужем Петей, и ещё какая-то соседка Люды, которую Вера Николаевна раньше не видела. Дмитрий с Катей тоже должны были приехать — Вера Николаевна уточнила это утром у сына по телефону.
— Приедем, мам, не переживай, — сказал Дима. — Часам к трём.
Сейчас было половина третьего.
Вера Николаевна сняла пальто, повесила на вешалку, прошла в зал. Поздоровалась. Поцеловала Анатолия Степановича в щёку, отдала пакет с бутылкой коньяка и коробкой конфет.
— Садись, садись, — засуетилась Люда. — Вон, к Римме иди, она тебя давно не видела.
Римма и правда обрадовалась — встала, обняла, усадила рядом. Она была женщиной живой, шумной, из тех, кто умеет быстро заполнить паузу в разговоре.
— Ну как ты, Верочка? Как Димочка? Как молодые?
— Живут, — сказала Вера Николаевна.
— Хорошо живут?
— По-разному, — сказала Вера Николаевна и налила себе морсу из кувшина.
Римма понимающе кивнула. Она умела слышать то, что не говорится.
— Невестка-то что, трудная?
— Да не то чтобы трудная. — Вера Николаевна поставила стакан. — Просто чужая. Совсем чужая женщина, Римма. Я три года стараюсь — и всё впустую. Она меня не принимает. Держит на расстоянии. Дима приедет ко мне — она уже звонит через час: «Дим, ты скоро?» Как будто я его краду.
— Ой, это знакомо, — вздохнула Римма. — У меня с Петиной мамой тоже поначалу было.
— Нет, тут другое. — Вера Николаевна покачала головой. — Тут принципиальная позиция. Она изначально решила, что я — враг. И всё. Точка. А Дима... Дима молчит. Он всегда молчал, с детства. Не умеет конфликтовать.
За столом постепенно собирались остальные. Анатолий Степанович открыл коньяк, Люда принесла холодные закуски — нарезку, грибочки, салат с крабовыми палочками. Пётр что-то рассказывал про дачу, Сергей смеялся над старым анекдотом.
В дверь позвонили.
Люда пошла открывать, и через минуту в зал вошли Дима с Катей.
Дима — высокий, чуть сутулый, в светлом свитере — сразу направился к дяде, пожал руку, поздравил. Катя шла чуть сзади. На ней было тёмно-синее платье, волосы убраны назад, в руках — небольшой пакет с подарком.
Вера Николаевна смотрела на неё и чувствовала то привычное ощущение — смесь раздражения и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Зависти? Нет, не зависти. Просто... непонимания. Катя всегда выглядела так, словно она немного выше всего происходящего. Не высокомерно — нет, вслух никогда. Но вот эта прямая спина, этот спокойный взгляд, это умение войти в комнату и не суетиться...
— Привет, мам, — сказал Дима и наклонился, чтобы поцеловать Веру Николаевну в щёку.
— Привет. — Она улыбнулась сыну. Посмотрела на Катю. — Катюш.
— Вера Николаевна, — сказала Катя. Тоже улыбнулась. Ровно.
***
Застолье разгулялось к пятому часу.
Анатолий Степанович говорил тосты — длинные, цветистые, с историями из молодости. Люда подносила горячее. Пётр спорил с Сергеем о футболе. Наташа рассказывала про своих детей, которые учились в разных городах и звонили редко.
Вера Николаевна пила наравне со всеми. Не то чтобы много — но и не мало.
Катя сидела через два человека от неё — рядом с Риммой, с которой, как выяснилось, нашла общий язык довольно быстро. Они что-то обсуждали вполголоса, и Римма смеялась — искренне, не из вежливости.
Вера Николаевна наблюдала.
Вот Катя берёт вилку — аккуратно, без стука. Вот слушает Риммин рассказ — наклонив голову, не перебивая. Вот улыбается чему-то. Вот помогает Люде убрать тарелки, хотя Люда говорит: «Да не надо, сиди».
Это тоже раздражало. Это показное. Она всегда такая при чужих. А дома — дома она совсем другая. Дома она не звонит. Не приезжает. На праздники — только если Дима напомнит, и то с таким видом, будто делает одолжение.
Ещё один тост. Ещё рюмка.
— Верочка, ты чего молчишь? — спросила Наташа. — Расскажи про себя. Как живёшь?
— Живу. — Вера Николаевна поставила рюмку. — Одна живу. Как и жила.
— Ну Дима же рядом.
— Дима рядом, — согласилась она. — Только видимся редко. Невестка не жалует. — Она сказала это негромко, но в паузе между разговорами — и её услышали.
Катя подняла взгляд.
Дима чуть нахмурился.
— Мам... — сказал он.
— Что «мам»? — Вера Николаевна посмотрела на него. — Я говорю правду. Ты сам знаешь.
— Может, не сейчас?
— А когда? — В её голосе появилась та интонация, которую Дима хорошо знал — когда остановить уже почти невозможно. — Я три года молчу. Три года терплю. Ты приедешь ко мне — через час звонок. Ты задержишься — скандал. На мой день рождения вы в прошлом году приехали на сорок минут. На сорок минут, Дима! Я готовила, накрывала...
— Вера Николаевна, — сказала Катя. Голос её был ровным. — Мы приехали, потому что у меня была температура. Я вам говорила.
— Температура. — Вера Николаевна усмехнулась. — Конечно. Всегда что-нибудь найдётся.
За столом стало тише. Люда поставила блюдо с горячим и не ушла — осталась стоять у стола, переводя взгляд с одной на другую.
— Мама, — сказал Дима. — Давай дома поговорим.
— Дома ты скажешь: «Мам, не надо, всё хорошо». — Вера Николаевна повернулась к Римме, которая сидела рядом. — Ты понимаешь? Она с самого начала решила, что я лишняя. Что я буду вмешиваться, командовать. Но я никогда не вмешивалась! Никогда! Я приезжала только когда звали.
— Вас никто не называл лишней, — сказала Катя.
— Не словами. Действиями. Взглядами.
— Какими взглядами?
— Вот такими. — Вера Николаевна посмотрела на неё. — Вот этим самым взглядом. Как будто я пришла за чужим.
Катя молчала.
— Я слышала, — продолжала Вера Николаевна, и теперь голос её стал выше, быстрее, — как ты говорила подруге по телефону. Помнишь, год назад, я зашла без звонка — ты не знала, что я слышу. «Она снова приехала». Снова! Будто я бедствие какое-то.
— Мама. — Дима положил руку на её руку. — Пожалуйста.
— Она контролирует каждый твой шаг! — Вера Николаевна не могла остановиться — слова шли сами, как вода из прорванной трубы. — Ты не можешь позвонить мне просто так! Ты должен объяснять, куда едешь! Это нормально? Ты считаешь это нормальным?
— Дима — взрослый человек, — сказала Катя тихо. — Он сам решает, куда ехать и когда звонить.
— Ой, конечно. Конечно, сам.
— Мама, хватит.
— Нет, не хватит! — Вера Николаевна встала. Она не планировала вставать — просто так получилось. — Вы все сидите и улыбаетесь, и никто не скажет правду! А правда вот в чём: она забрала у меня сына. Понимаете? Она пришла и забрала. Он раньше каждую неделю приезжал. Каждую неделю! А теперь — раз в месяц, если повезёт. Это она. Это её работа.
Молчание.
Анатолий Степанович смотрел в скатерть. Люда держала в руках горячее блюдо и не знала, куда его поставить. Римма сидела очень прямо.
Катя встала. Сказала ровно, без слёз:
— Дима, я подожду в машине.
И вышла.
Дима посмотрел на мать. В его взгляде было что-то такое, чего Вера Николаевна не видела раньше — или не хотела видеть.
— Мама, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты только что сделала?
Она открыла рот — и не нашла слов.
Дима встал. Попрощался с Анатолием Степановичем. Поблагодарил Люду. Вышел.
Дверь закрылась тихо — не хлопнула, что почему-то было хуже.
***
Вера Николаевна ехала домой в маршрутке и смотрела в окно.
За стеклом тянулись одинаковые дома, серое небо, редкие фонари. Женщина рядом спала, уткнувшись в воротник пальто. Водитель что-то слушал вполголоса по радио.
Она думала: я сказала правду. Всё, что сказала — правда. Разве нет?
Но почему тогда это ощущение — как будто она сделала что-то, что нельзя отменить?
Дома она поставила чайник, села за стол и не включила свет. Сидела в темноте. Потом взяла телефон и посмотрела — нет ли сообщений от Димы.
Не было.
***
Дима позвонил на следующий день — в десять утра.
— Мам.
— Дима. — Она обрадовалась голосу — и тут же напряглась.
— Как ты?
— Хорошо. Как... — Она запнулась. — Как Катя?
Пауза.
— Катя нормально. Мам, я хочу тебе кое-что сказать, и ты, пожалуйста, дослушай до конца. Хорошо?
— Говори.
— То, что ты сделала вчера... — Он помолчал. — Это было несправедливо. Ты говорила о Кате вещи, которые либо неправда, либо ты истолковала их так, как тебе удобно. Она не контролирует меня. Я сам решаю, когда приезжать. Просто у нас своя жизнь, понимаешь? Своя. Не против тебя — своя.
— Дима, я...
— Дослушай. — В его голосе была твёрдость, которой она раньше не слышала. — Когда ты говоришь такое при людях — это унижение. Для неё. Она ничего не сделала тебе плохого. Она старается. Ты просто этого не видишь, потому что ищешь плохое.
Вера Николаевна молчала.
— Ты хочешь, чтобы мы приезжали чаще?
— Да, — сказала она тихо.
— Тогда не делай так больше. Потому что после вчерашнего Кате очень тяжело. Она всю ночь не спала.
Это было неожиданно. Вера Николаевна представила Катю — прямую, спокойную, которая всегда держит лицо — и вдруг подумала: а каково ей было это слышать? При всех. При людях, которых она едва знает.
— Я позвоню ей, — сказала Вера Николаевна. — Извинюсь.
— Она сама тебе позвонит, — сказал Дима. — Дай ей время.
Катя позвонила через два дня.
***
Телефон зазвонил в четверг, около полудня. Вера Николаевна как раз мыла посуду.
— Вера Николаевна, это Катя.
— Катюша. — Она вытерла руки о полотенце. — Я рада, что ты позвонила.
— Я тоже. — Голос у Кати был ровным, как всегда, — но в нём было что-то другое. Что-то человеческое, открытое. — Я долго думала, как говорить. Наверное, просто скажу честно.
— Говори.
— То, что вы сказали на дне рождения — про «забрала сына» — это было больно. Не потому что я обиделась. Потому что я старалась. Три года. Я понимаю, что мы не сразу нашли общий язык. Я понимаю, что вам с этим тяжело. Но я не враг вам. Я никогда не была врагом.
Вера Николаевна молчала и слышала, как стучит сердце.
— Когда вы приехали без звонка и я говорила с подругой... Я сказала «она снова приехала» не потому что вы мне неприятны. Просто у нас с Димой было трудное утро, мы поругались, и я не была готова к гостям. Это не про вас лично.
— Я не знала, — сказала Вера Николаевна.
— Я понимаю. — Пауза. — Вы можете приезжать. Я хочу, чтобы вы приезжали. Но, может, лучше звонить заранее? Просто чтобы я могла подготовиться — и встретить вас нормально. Не на бегу.
Это было так просто. Так понятно. И так — Вера Николаевна это осознала с какой-то острой неловкостью — разумно.
— Хорошо, — сказала она. — Катюша... Я хочу извиниться. За то, что сказала там. Это было неправильно.
Молчание.
— Спасибо, — сказала Катя наконец. — Это важно для меня. Правда.
Они говорили ещё минут двадцать — ни о чём особенном: о Диминой работе, о том, что у Люды хорошо получился пирог, о том, что скоро зима. Когда Вера Николаевна положила трубку, она поняла, что это был самый долгий разговор с невесткой за три года.
***
Прошло две недели.
Вера Николаевна позвонила в субботу утром — как и договорились, заранее.
— Катюша, вы не против, если я в воскресенье загляну? Пирог хочу привезти.
— Приезжайте, — сказала Катя. — К обеду.
В воскресенье Вера Николаевна достала из холодильника яблоки — хорошие, антоновка, которую привезла соседка с дачи. Замесила тесто, поставила духовку. Пока пёкся пирог, собрала сумку — ничего лишнего, только пирог и маленький термос с чаем для дороги.
Дорогой она думала о том, что скажет. Хотела сказать что-то важное — но не знала что. Может, ничего не нужно говорить. Может, просто приехать.
Катя открыла дверь сама.
На ней был домашний свитер, волосы распущены — и Вера Николаевна впервые увидела её такой: не собранной, не при параде. Обычной.
— Проходите, — сказала Катя. И улыбнулась — не той ровной улыбкой, что обычно, а как-то иначе. Чуть виновато, что ли. — Дима сейчас придёт, он за хлебом ушёл.
— Хорошо. — Вера Николаевна разулась, прошла на кухню. Поставила пирог на стол. — Антоновка, из сада. Сосед привёз.
— Пахнет замечательно. — Катя уже ставила чайник. — Садитесь.
Они сидели на кухне вдвоём — первый раз, без Димы, без гостей, без поводов. Вера Николаевна смотрела на то, как Катя достаёт чашки — две обычных, в белый горох, — как режет пирог ровными кусками, как сдувает со лба упавшую прядь.
— Катюша, — сказала она.
— Да?
— Я хочу сказать... — Она остановилась. — Я понимаю, что не всегда была справедлива. Что я видела то, что хотела видеть. А не то, что есть на самом деле.
Катя не ответила сразу. Налила чай, поставила чашку перед свекровью.
— Я тоже не всегда шла навстречу, — сказала она наконец. — Мне было трудно. У меня не было свекрови, понимаете? Мама умерла, когда мне было восемнадцать. Я не знаю, как это должно быть — когда есть мама мужа. Я не знала, что делать. Вот и держала дистанцию. Чтобы не ошибиться.
Вера Николаевна смотрела на неё.
Вот оно что.
Три года она думала: холодная, отстранённая, не принимает. А она просто не знала. Просто боялась сделать что-то не так.
— Я тоже не знала, — сказала Вера Николаевна тихо. — Как быть свекровью. Мою свекровь я не любила. Боялась стать такой, как она. И, видно, всё равно стала.
Катя посмотрела на неё. В её глазах было что-то — не жалость, не снисхождение — что-то тёплое.
— Нет, — сказала она. — Не стали.
Пауза.
— Ещё можно не стать, — добавила Катя. И впервые — по-настоящему, без усилия — улыбнулась.
Вера Николаевна взяла чашку. Отпила чай. За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, неуверенный, — и кухня была тёплой, и пирог пах антоновкой, и где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Это Дима, — сказала Катя.
— Да, наверное.
Они обе прислушались к шагам на лестнице.
***
Римма позвонила через три дня — просто так, узнать, как дела.
— Ну что, помирились? — спросила она без предисловий.
— Помирились, — сказала Вера Николаевна.
— Слушай, а она хорошая женщина-то. Я с ней поговорила на дне рождения — умная, спокойная. Ты на неё просто наговорила тогда.
— Знаю, — сказала Вера Николаевна.
— Ну и хорошо, что знаешь.
Она повесила трубку и посмотрела на телефон. Потом написала Кате коротко:
«Катюша, спасибо за воскресенье. Приеду на следующей неделе, если не против. Позвоню заранее».
Ответ пришёл через десять минут:
«Буду ждать. Привезите ещё пирог — Дима всё съел».
Вера Николаевна засмеялась.
Впервые за очень долгое время — по-настоящему.
***
Но до этого было ещё одно.
Вера Николаевна позвонила Римме на следующий день после того, как поговорила с Катей по телефону. Позвонила просто — выговориться. Потому что внутри было что-то такое, что не умещалось, что требовало слов.
— Она мне всё объяснила, — сказала Вера Николаевна. — Про то, что её мама умерла рано. Что она не знала, как себя вести.
— Ну вот видишь, — сказала Римма.
— Я не знала. Три года рядом — и не знала.
— А ты спрашивала?
Вера Николаевна молчала.
— Вот то-то и оно, — сказала Римма, не злобно, просто констатируя. — Мы все ждём, что нам расскажут. А люди не рассказывают — они молчат и думают, что мы сами поймём.
— Но ведь я тоже молчала.
— Ты молчала и накапливала. А потом вылила всё за столом при людях. Это не одно и то же, Верочка.
Это было неприятно слышать. Но Вера Николаевна понимала, что Римма права.
— Мне стыдно, — сказала она. — Перед Людой. Перед Анатолием Степановичем. Они виделись-то с Катей первый раз толком.
— Ну, Люда не осудит. Она сама своих детей намучилась. А Анатолий Степаныч — ты сама знаешь, он через пять минут забыл.
— Я им позвоню. Извинюсь.
— Обязательно позвони. Это правильно.
Люде она позвонила в тот же вечер. Люда сказала: «Да что ты, Верочка, всякое бывает, у нас тут тоже веселья хватало» — и переключилась на рассказ про свою невестку, которая на прошлой неделе выбросила его любимый свитер, «представляешь, просто взяла и выбросила». Вера Николаевна слушала и думала: это всегда так — у каждой своё.
Анатолию Степановичу она написала сообщение — коротко: «Толя, прости за сцену. Было лишнее». Он ответил: «Забыл уже. Пирог у тебя всегда хорош был, привози как-нибудь».
Это её почему-то рассмешило.
***
Прошло ещё несколько недель.
Они нашли что-то вроде ритма — не идеального, не такого, о котором пишут в книгах про счастливые семьи, но своего. Вера Николаевна звонила в пятницу вечером, спрашивала, можно ли в воскресенье. Катя говорила: можно, приходите к двум. Или: в это воскресенье не получится, давайте в следующее.
Это было странно — согласовывать. Раньше Вера Николаевна считала это оскорблением. Теперь она думала: ну и что. Зато знаешь, что тебя ждут. Что не придёшь не вовремя. Что дверь откроют с улыбкой, а не с тем скрытым напряжением, которое она, оказывается, всё это время замечала — и не хотела замечать.
Однажды Катя попросила её рецепт борща.
Это был маленький разговор — полчаса по телефону, про зажарку, про то, надо ли класть лимонную кислоту, про свёклу. Но Вера Николаевна после него сидела у окна и думала: вот же оно. Вот что нужно было с самого начала — просто говорить. Просто разговаривать.
Она не знала, почему это было так трудно.
Может, потому что она ждала, что невестка сделает первый шаг. А та ждала того же.
И обе стояли по разные стороны и смотрели в разные стороны, и никто не двигался.
— Вера Николаевна, подождите.
Она уже надевала пальто в прихожей, когда Катя окликнула её.
— Да?
Катя вышла из кухни с термосом.
— Возьмите чай с собой. На дорогу холодно.
Это был её собственный термос — тот самый, синий, который Вера Николаевна привозила в прошлый раз. Она тогда забыла его здесь.
— Спасибо. — Вера Николаевна взяла термос. — Катюша...
— Не надо больше, — сказала Катя тихо. — Вы уже извинились. Достаточно. Просто приезжайте.
Вера Николаевна кивнула.
— Буду приезжать.
***
В январе Катя сказала ей кое-что — не вдруг, а как будто между прочим, пока они вместе лепили пельмени.
Лепить пельмени было Катиной идеей — позвонила в пятницу и сказала: «Приходите в субботу, будем делать пельмени. Дима обожает, а я не умею хорошо защипывать». Вера Николаевна удивилась — но пришла.
Они стояли рядом у стола, присыпанного мукой. Катя делала аккуратные, но некрасивые кругляши — тесто у неё расходилось в углах. Вера Николаевна показала, как загибать: вот так, большим пальцем, сначала один край, потом навстречу.
— Вот, видите? Теперь попробуйте.
Катя попробовала. Получилось лучше.
— А вас кто учил? — спросила она.
— Мама. — Вера Николаевна защипнула ещё один пельмень. — Она с Урала была, из деревни. У них зимой всегда делали пельмени на несколько дней вперёд, замораживали на балконе.
— У нас так же было, — сказала Катя. — Ну, пока мама была.
Помолчали.
— Она какая была? — спросила Вера Николаевна — и сама не ожидала от себя этого вопроса.
Катя не сразу ответила. Раскатала ещё кружок теста.
— Шумная, — сказала она наконец. — Очень шумная. Всегда смеялась. Она работала в больнице, медсестрой, и говорила, что там плакать некогда — вот она и смеялась везде, где можно. — Маленькая пауза. — Вы на неё не похожи. Но она тоже беспокоилась за всех вокруг. Иногда слишком.
— Беспокоилась неправильно? — осторожно спросила Вера Николаевна.
— Просто очень громко. — Катя улыбнулась, глядя на тесто. — Я привыкла. Просто потом её не стало — и всё стало очень тихо. Я не умею с шумом. Не потому что он плохой. Просто не умею.
Вера Николаевна слушала и думала: вот оно. Вот откуда эта дистанция, эта прямая спина, этот ровный голос. Не высокомерие. Просто человек, который научился обходиться без.
— Я постараюсь быть потише, — сказала она.
Катя засмеялась — негромко, немного смущённо.
— Не надо. Просто будьте собой.
Дима пришёл с улицы, когда они уже раскладывали готовые пельмени на доску. Он остановился в дверях кухни и посмотрел на них — мать и жена, плечом к плечу, в муке по локоть, — и что-то у него изменилось в лице. Стало мягче.
— Ого, — сказал он только.
— Иди мой руки, — сказала Катя. — Сейчас варить будем.
Он пошёл мыть руки.
***
В феврале Вера Николаевна позвонила Римме — просто так, поговорить.
— Ну как у вас? — спросила Римма.
— Хорошо, — сказала Вера Николаевна. — Мы в субботу пельмени лепили.
— Ты с Катей?
— С Катей.
— Ну надо же, — сказала Римма. — Это уже прогресс.
— Это больше чем прогресс, — сказала Вера Николаевна.
И поняла, что это правда.
Она не могла бы объяснить, когда именно что-то изменилось. Не в один день — постепенно. Как оттепель: сначала капля, потом другая, потом вдруг — и снег уже не тот, и воздух другой.
Она всё ещё бывала нетерпелива. Всё ещё иногда думала: вот Дима давно не звонил — и сразу это знакомое тянущее ощущение. Но теперь она брала телефон и звонила сама. Говорила просто: «Дима, соскучилась. Ты как?»
И он отвечал.
И иногда к телефону подходила Катя — спросить что-нибудь про рецепт или сказать, что они едут в воскресенье. Просто так, не потому что должна.
Это было странно. Это было хорошо.
***
В декабре Дима с Катей пришли к Вере Николаевне на день рождения.
Пришли заранее — за полчаса до назначенного времени. Катя принесла цветы — не магазинные, бессмысленные, которые вянут через день, а живые хризантемы, белые, с запахом. Дима принёс торт из той кондитерской, которую Вера Николаевна любила.
Они сидели втроём за столом, и Вера Николаевна смотрела на них и думала о том, как мало нужно, чтобы это всё было всегда. Как мало — и как долго она не понимала.
— Мам, ты чего молчишь? — спросил Дима.
— Думаю, — сказала она.
— О чём?
— О том, что хорошо.
Дима переглянулся с Катей. Катя улыбнулась ему. Потом — Вере Николаевне.
— Да, — сказала она просто. — Хорошо.
За окном шёл снег — уже уверенный, настоящий, декабрьский.
Вера Николаевна встала, чтобы поставить чайник.
На подоконнике стояли хризантемы — белые, живые. Пахло яблочным пирогом.
Она подумала: я почти потеряла это. Своими руками, своими словами — почти отодвинула их обоих.
Но не потеряла.
Ещё можно не стать.
И подумала ещё кое-что — впервые так ясно, без защитных слоёв, без привычной обиды: а ведь она, Вера Николаевна, тоже была не права. Не в мелочах — в главном. Она ждала от Кати любви, которую та не была ей должна. Любовь не бывает должной. Любовь зарабатывают. Терпением, вниманием, доверием.
Она не зарабатывала. Она требовала.
Это была неудобная мысль. Вера Николаевна её не прогнала.
Чайник закипел. Она налила кипяток в заварник, поставила на стол. Взяла чашки — три штуки, из тех, что купила ещё давно, в другой жизни.
— Катюша, тебе с сахаром?
— Нет, спасибо. Без.
— А мне с двумя, — сказал Дима.
— Знаю, — сказала Вера Николаевна. — Ты всегда с двумя.
Она разлила чай. Подвинула торт. Открыла коробку.
Они пили чай, и за окном шёл снег, и никто никуда не торопился.