В тот четверг я просто сломалась.
Знаете, как это бывает? Не скандал, не крик, а просто внутри что-то щелкает, как выключатель. Чпок — и темнота. И тишина.
Я стояла в «Пятерочке» у кассы, смотрела на ленту, по которой ползли две палки «Докторской», три пачки сливочного масла (на выпечку же Алёнке), килограмм куриных филешек, сыр, творог, сметана… Полная тележка. Моя тележка. Оплаченная моей картой.
А в голове крутилась одна цифра. Триста сорок рублей. Это Виталик, зять мой, утром попросил: «Мам Верунь, купите мне сигарет по дороге, а то я не успеваю, опаздываю».
И не дал денег. Опять.
Дело же не в трехстах рублях. И даже не в сигаретах, хотя я ненавижу этот запах. суть в том это было… ну, как само собой разумеющееся. Как будто я — это такой бесплатный сервис доставки с функцией бездонного кошелька.
Я расплатилась. Чек выполз длинный, как моя жизнь. Пикнул телефон — списание. Больно пикнул.
Вечером дома было душно. Алёнка, дочь моя, на кухне возилась с тестом. Она у меня кондитер на дому, заказы берет. Вся муке, волосы растрепаны, нос смешной. Я её люблю до дрожи, до сих пор. Хотя ей уже двадцать восемь.
Виталик сидел в зале. Слышно было, как он в танчики режется. Громко так: «Есть пробитие!».
Я начала разбирать пакеты. Руки тряслись немного.
— Мам, ты колбасу купила? — Алёнка высунулась из кухни.
— Купила, Лена. Купила.
Я выложила одну палку «Докторской» в холодильник. А вторую… вторую я засунула поглубже, за банку с соленьями. Сама не знаю зачем. Просто импульс.
— О, курево принесла? — Виталик материализовался в дверях кухни. Свеженький такой, в майке-алкоголичке, хотя на улице зима.
Я молча протянула ему пачку. Он цапнул, даже спасибо не сказал. Сразу начал распечатывать, пленку рвать.
— А пожрать чё есть? Алена говорит, ужин еще не готов. Мам Верунь, мож бутербродик сообразите? С колбаской?
Он улыбнулся так… обезоруживающе. Раньше меня эта улыбка подкупала. Думала: «Ну, парень простой, деревенский, зато Алёнку любит».
А сейчас меня от этой улыбки затискало.
— Хлеб на столе. Нож в ящике. Колбаса в холодильнике. Руки, слава богу, есть. Сообразишь сам.
Я сказала это тихо. Ровно. Даже не посмотрела на него.
Виталик замер. Улыбка сползла. Пленка от пачки сигарет зашуршала в его пальцах громче, чем взрывы в его танчиках.
— Э… ладно. Понял, не дурак.
Он ушел обратно в зал. Но дверь не закрыл. И звука в телевизоре убавил. Напрягся.
А меня понесло. Я стояла у открытого холодильника и делила продукты. Буквально. В уме.
Это — нам с Алёнкой. Это — на торт заказчику. А вот это… это больше не для Виталика.
Я не буду варить на него суп. Я не буду покупать ему йогурты. Я не буду печь блины с расчетом на его бездонный желудок.
Он живет в моей квартире уже три года. Три. За это время он ни разу — слышите, ни разу! — не принес домой пакет с продуктами сам.
Сначала он не работал. Искал себя. Ну ладно, бывает. Мы с Алёнкой тянули. Я тогда еще на двух работах вкалывала, в школе и репетиторством.
Потом он устроился. Менеджером по продажам чего-то там. Сказал: «Всё, мам Верунь, теперь заживем!».
Как мы зажили? А никак.
Денег в семейный котел он не давал. Говорил: «У меня оклад маленький, остальное — проценты. А процентов пока нет, рынок стоит».
Но зато у него появился новый телефон. Игровой. И кроссовки за десять тысяч.
Я пыталась говорить с Алёнкой.
— Лена, ну нельзя же так. Виталик взрослый мужчина. Он должен участвовать в расходах. Коммуналка, еда… Это всё денег стоит.
Алёнка сразу замыкалась.
— Мам, не начинай. У него сейчас трудный период. Ему нужно закрепиться на работе. Он всё отдаст потом.
— Когда «потом», Лена? Мы три года ждем этого «потом». Я не молодею. Моя пенсия не резиновая.
— Ты считаешь каждый кусок, который он съел? Тебе для зятя жалко тарелки супа? — У Алёнки в глазах появлялись слезы. И я сдавалась.
Потому что люблю её. Потому что боюсь, что она соберет вещи и уйдет с ним на съемную квартиру. И будут они там голодать, а я тут одна с ума сходить.
Но в тот четверг что-то сломалось. Видимо, лимит моего терпения был исчерпан до донышка.
Пятница прошла в партизанской войне.
Утром я сварила кашу только на двоих. Себе и Алёнке. Виталик вышел, посмотрел в пустую кастрюлю, хмыкнул. Достал хлеб, намазал маслом (последним, кстати), съел и ушел.
В обед я была на работе. Вечером Алёнка испекла пирог с капустой. Специально побольше, чтобы и Виталику досталось.
Я сидела за столом, смотрела, как он уплетает третий кусок. Уплетает так активно, что за ушами пищит. И ничего у него внутри не екает. Ему нормально.
В субботу была моя очередь идти в магазин. Обычно это субботний квест — забить багажник едой на неделю.
Я поехала. Ходила между рядами. И в каждый момент времени, когда рука тянулась за чем-то большим, чем пачка для двоих, я себя одергивала.
Пельмени? Нет. Обойдемся. Алёнка их не любит, я тоже редко ем. Это Виталик может пачку за раз уговорить. Пельмени вычеркиваем.
Свиная шейка на отбивные? Нет. Дорого. Обойдемся куриными грудками. Их на двоих надолго хватит, если экономно.
Яйца? Два десятка? Нет, одного хватит.
Я привезла домой полтора пакета. Скромненько так.
Разложила всё. Холодильник выглядел пугающе пустым. Не сиротливым, нет. Просто рациональным. Для двух взрослых женщин.
Алёнка вошла, глянула.
— Ого. Ты что, мало купила?
— Всё, что нужно, купила, Лена. Всё, что нам нужно.
Вечером Виталик вернулся с работы довольный. У него, «пробитие» случилось не только в танчиках, но и в продажах. Сделку закрыл.
— Уф, устал как собака! — Он плюхнулся за стол. — Мам Верунь, че на ужин? Мясо есть?
Я поставила перед собой и Алёнкой тарелки с гречкой и по одной маленькой паровой котлете. Без подливки. Без излишеств.
— Гречка с котлетой. Накладывай себе, — сказала я ровно.
Виталик посмотрел в кастрюлю с гречкой. Там было пусто. Я сварила ровно две порции. Котлет тоже было две. На наших тарелках.
В кухне повисла тишина. Такая, что слышно было, как холодильник гудит.
Алёнка побледнела. Она посмотрела на меня, потом на Виталика, потом снова на меня.
— Мам… а Виталику?
— Виталику? Виталик взрослый человек. Он работает. Он только что закрыл успешную сделку. Я уверена, он в состоянии обеспечить себя ужином. У меня больше нет возможности кормить троих взрослых на мою зарплату и пенсию.
Я говорила это, не поднимая глаз от тарелки. Ковыряла котлету вилкой. Внутри всё клокотало, сердце колотилось в горле. Было страшно. До жути страшно.
Виталик медленно поднялся со стула. Я ждала, что он начнет орать. Что топнет ногой. Что назовет меня жадной старухой.
Но он не сделал этого.
Он посмотрел на Алёнку. Долго так посмотрел. Каким-то странным, нечитаемым взглядом. Пустым.
— Понял, — сказал он. Тише, чем я ожидала. — Вопросов нет.
Он развернулся и вышел из кухни. Ушел в зал. И даже танчики не включил. В квартире стало тихо, как в гробу.
Алёнка отпихнула тарелку. Котлета сиротливо покатилась по фарфору.
— Мама, как ты могла? — У неё по лицу потекли слезы. Крупные такие, дурацкие. — Как ты могла его так унизить? Из-за тарелки гречки?
— Лена, я не унижала. Я просто пресекла потребительское отношение. Он три года живет за мой счет. Я не нанималась его обслуживать.
— Он мой муж! — вскрикнула Алёнка. — Мы семья!
— Нет, Лена. Семья — это когда все вместе. И в радости, и в горе, и в оплате счетов. А когда один пашет, а двое едят — это не семья. Это паразитизм.
Я встала и убрала свою тарелку в раковину. Есть расхотелось абсолютно.
Алёнка убежала в зал. Слышно было, как она там всхлипывает, как Виталик её успокаивает. Тихо так, ласково.
В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Думала: «Что я наделала? Разрушила счастье дочери? Из-за пельменей и сигарет?».
Мне было стыдно. Было больно. Чувствовала себя какой-то ведьмой из сказки.
Но в то же время… где-то глубоко внутри… было ощущение какой-то дикой, неправильной свободы. Я больше не должна. Я больше не обязана быть для них кормушкой.
В воскресенье Виталик не вышел к завтраку. И к обеду не вышел.
Алёнка ходила с опухшим лицом, на меня не смотрела. Не разговаривала. Вообще.
В понедельник утром, когда я уходила на работу, Виталик был дома. Он не пошел на работу.
В обед мне позвонила соседка, баба Маша.
— Верунь, ты в курсе? Твой-то, Виталька, вещи выносит. Коробки какие-то в такси грузит.
У меня сердце оборвалось.
Я примчалась домой, отпросившись с последнего урока.
Квартира была пуста. Ну, не то чтобы совсем пуста. Мебель стояла на месте. Но в зале не было его компьютера. В прихожей не было его кроссовок.
Алёнка сидела на кухне на полу. Обняла колени и раскачивалась из стороны в сторону. Она не плакала. Она просто выла. Глухо так, страшно. Как раненый зверь.
Я подбежала к ней, попыталась обнять.
— Леночка, доченька, что случилось? Куда он уехал?
Она отпихнула меня с такой силой, что я отлетела к стене. Больно ударилась локтем.
— Уйди! — прошипела она. Глаза у неё были бешеные. — Уйди, ненавижу! Это всё ты! Ты виновата!
— Лена, успокойся. Я же как лучше хотела…
— Как лучше?! Ты разрушила мою жизнь! Ты его выгнала!
— Я не выгоняла! Я просто сказала, что не буду его кормить! Он взрослый мужчина, он должен был…
— Ты ничего не знаешь! —закричала Алёнка, срываясь на визг. — Ничего! Ты со своим потребительским отношением… Ты даже не поинтересовалась, почему у него денег нет!
Я замерла. Локоть больно ныл.
— И почему же, Лена? Почему у него три года нет денег? На сигареты есть, на телефон есть, а на еду нет?
Алёнка вдруг перестала раскачиваться. Она посмотрела на меня. Взгляд её стал… другим. Не злым. Мертвым каким-то.
— У него долги, мама. Огромные долги. До нашей свадьбы еще.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я сползла по стене на пол.
— Какие долги? Откуда?
— Он… он пытался бизнес открыть. Прогорел. Задолжал кучу денег серьезным людям. Ему угрожали. Долго угрожали. Всё это время, все три года, он почти всё, что зарабатывал, отдавал им. Чтобы нас не трогали. Чтобы меня не трогали.
— Но… телефон? Кроссовки? — пробормотала я. Голос был чужим.
— Это… это было нужно для образа. Для работы. Понимаешь? Чтобы казаться успешным. Он менеджер, мама! Ему нельзя выглядеть лохом. Если он выглядит лохом, у него никто ничего не купит. И тогда у него не будет вообще никаких процентов. И тогда… нам конец.
Я слушала её и не могла поверить.
— А мне… почему мне не сказали? Мы же вместе живем.
— Тебе? А что бы ты сделала, мама? Начала бы пилить еще больше? Стала бы его попрекать этими долгами каждый день? Он боялся тебе сказать. Он хотел сам справиться. Он не хотел быть обузой. Он просто хотел… ну просто чтобы у него был тыл. Чтобы он знал, что хотя бы дома его не попрекнут тарелкой супа.
— И поэтому он… ел мою еду и курил мои сигареты? — У меня в голове всё смешалось. Гнев, жалость, стыд, неверие.
— Да! Потому что это было единственное, что давало ему силы! Он знал, что он делает это ради нас! Ради меня!
— А сейчас? Сейчас почему он уехал?
— Потому что он больше не мог, — Алёнка снова начала раскачиваться. — После этой твоей гречки… Он сказал, что он больше не мужчина. Что он не может защитить свою женщину. Что он… потребитель. Он поверил тебе, мама! Ты его убедила, что он ничтожество.
Она посмотрела на меня с такой бесконечной тоской, что у меня сердце разлетелось на куски.
— Он уехал. Сказал, что пока долги не отдаст, не вернется. И что я не должна с тобой жить. Потому что ты токсичная. Что ты меня уничтожишь.
Алёнка встала с пола. Обтряхнула джинсы от муки.
— Он прав, мама. Ты действительно токсичная. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только контролировать и считать копейки.
Она пошла к двери.
— Ты куда, Лена? — спросила я, боясь услышать ответ.
— Я? Я иду к нему. На съемную квартиру. У нас нет денег на еду. У нас нет денег на аренду. Но мы будем вместе. А ты оставайся тут. Одна. Со своим полным холодильником.
Дверь хлопнула. Так сильно, что штукатурка с потолка посыпалась.
Я осталась сидеть на полу кухни. Вокруг была тишина. Но теперь это была другая тишина. Не тишина ожидания. Это была тишина пустоты. Полной, абсолютной пустоты.
Я посмотрела на холодильник. Там лежала колбаса. Вторая пачка «Докторской». Сметана. Творог. Куриные филешки. Еды было много. На двоих. На неделю.
Но мне не хотелось есть. Мне вообще ничего не хотелось.
Я сидела на полу и думала о Виталике. Не о зяте-паразите. А о парне, который три года жил в аду, платил огромные долги, улыбался мне этой своей обезоруживающей улыбкой и просил сигарету. Просто чтобы не сойти с ума. А я… я считала его пельмени.
И я думала об Алёнке. Которая знала всё и несла этот крест вместе с ним. Которая любила его настолько, что готова была голодать на съемной квартире, лишь бы быть рядом.
А я… я хотела как лучше. Я хотела справедливости.
Но что такое справедливость, когда речь идет о любви?
Я не знаю.
Я просто сижу на полу кухни и слушаю, как гудит холодильник. Он гудит так громко, что мне кажется, этот звук сводит меня с ума.
И я знаю, что Алёнка не вернется. И Виталик не вернется. Они больше никогда не съедят мою гречку. Они никогда не попросят у меня сигарету.
Я победила в этой войне за продукты. Я отстояла свой кошелек.
Но я проиграла всё остальное.
