Перечитал известный текст Ленина, один из его последних. И у меня возникли новые мысли. Вот он этот текст о конфликте С.Орджоникидзе с грузинскими большевиками, записанный 30.12.1922 г (процитирую главное):
"Если дело дошло до того, что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия, о чем мне сообщил тов. Дзержинский, то можно себе представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и не своевременна.
Говорят, что требовалось единство аппарата. Но откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который, как я указал уже в одном из предыдущих номеров своего дневника, заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским мирром.
Несомненно, что следовало бы подождать с этой мерой до тех пор, пока мы могли бы сказать, что ручаемся за свой аппарат, как за свой. А сейчас мы должны по совести сказать обратное, что мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь еще чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании «занятий» военных и борьбы с голодом не было никакой возможности. При таких условиях очень естественно, что «свобода выхода из союза», которой мы оправдываем себя, окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ. Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской шва.ли, как муха в молоке. Говорят в защиту этой меры, что выделили наркоматы, касающиеся непосредственно национальной психологии, национального просвещения. Но тут является вопрос, можно ли выделить эти наркоматы полностью, и второй вопрос, приняли ли мы с достаточной заботливостью меры, чтобы действительно защитить инородцев от истинно русского держиморды? Я думаю, что мы этих мер не приняли, хотя могли и должны были принять. Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма». Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль. Я боюсь также, что тов. Дзержинский, который ездил на Кавказ расследовать дело о «преступлениях» этих «социал-националов», отличился тут тоже только своим истинно русским настроением (известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения) и что беспристрастие всей его комиссии достаточно характеризуется «рукоприкладством» Орджоникидзе. Я думаю, что никакой провокацией, никаким даже оскорблением нельзя оправдать этого русского рукоприкладства и что тов. Дзержинский непоправимо виноват в том, что отнесся к этому рукоприкладству легкомысленно. Орджоникидзе был властью по отношению ко всем остальным гражданам на Кавказе. Орджоникидзе не имел права на ту раздражаемость, на которую он и Дзержинский ссылались. Орджоникидзе, напротив, обязан был вести себя с той выдержкой, с какой не обязан вести себя ни один обыкновенный гражданин, а тем более обвиняемый в «политическом» преступлении".
Я небольшой поклонник Ленина, и, хотя уважаю его способности как практика (вне моральных оценок), очень скептически отношусь к его теоретическим текстам.
Меня поразила мысль, что процитированный здесь текст оказался достаточно мудрым и не вяжущимся с обычным уровнем Ленина.
Будто Ленин, в предчувствии смерти, решил оставить свой мальчишеский задор и заговорить серьезно.
Что мы здесь видим?
Во-первых, мы видим здесь не только проявленную Лениным силу признавать ошибки высшего руководства партии, но и смелость отождествить партийный аппарат с царским. И хотя ленинский текст был зачитан впоследствии только на заседании руководителей делегаций XII съезда РКП(б), а не всему съезду, Ленин предназначал свой текст для всей партии. Получается, Ленин жестко критикует современную политику партии, проявляя силу, которой не оказалось у последующих большевистских руководителей. А без этой силы любая система гниет, ибо жизнь - это постоянная замена умерших клеток, жизнь - это работа над ошибками.
И если Ленин видел даже в 1922 году партию как "море шовинистической великорусской шва.ли" (скорее всего, он гиперболизировал, стремясь акцентировать внимание на требующий исправления порок), то в последующие года партия только деградировала в этом отношении.
Хотя Ленин практически не имел никаких патриотических чувств, тем не менее, нельзя назвать эти слова Ленина русофобскими. Потому что не только нет ничего хорошего в национальном высокомерии и неспособности к самокритике, такое высокомерие действует противоположным ожидаемому образом. Даже с точки зрения великодержавности, если бы не было этого высокомерия, Россия давно бы объединила всех славян и граничила бы сейчас с Италией. Но из-за большой концентрации высокомерной великорусской шва.ли наши западные границы сейчас находятся далеко к Востоку. Народы ведь завоевываются сегодня не высокомерностью, а любовью, заботой, скромностью.
Уже с начала 19 века славяне выраженно тянулись к России, и если бы большинство русских оказались заботливыми, эмпатичными и скромными, то все славяне давно вошли бы уже в единой русское государство.
Но большинство русских такими не оказались. И именно высокомерие русских отпугнуло славян.
Мы уже не видим в этих ленинских строках прежнего Ленина-хищника, жадного до власти. Ленина здесь интересуют уже гарантии автономии других народов. Может быть потому что Ленин уже утратил к тому времени свою власть. Но как бы то ни было, слова его мудры.
А как насчет следующей фразы: "озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль". Разве это не мудро?
А его меткое замечание, "что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения"!
Причем, интересно, что Ленин не только выдвигает требования, согласно Евангелию от Луки, "кому много дано, с того и много спросится", но говорит это в контексте, из которого можно вывести, что если бы, наоборот, грузинские большевики врезали Орджоникидзе по морде, то это было бы менее криминально, чем когда Орджоникидзе врезал им.
Что можно сказать? Молодец Ильич.