Я стояла у гроба и смотрела на лица. Двоюродные братья, которых не видела пять лет. Тётки, которые последний раз звонили на Новый год — и то не каждый. Дядя Володя из Питера, который клялся приехать помочь и не приехал ни разу. Все в чёрном, все с постными лицами, все с цветами.
Сорок три человека пришли на похороны моей бабушки.
За три года, пока она умирала — медленно, тяжело, теряя себя по кусочку каждый день — приезжала только я. Каждые выходные. Иногда чаще. Двести километров в одну сторону.
Сорок три человека. А подгузники менять было некому.
Я смотрела на их лица и думала: интересно, они сами-то верят в своё горе? Или уже прикидывают, кому достанется квартира?
***
Бабушка Зоя прожила восемьдесят семь лет. Родилась в тридцать шестом, пережила войну, голод, потерю первого мужа, смерть дочери. Работала всю жизнь — сначала на заводе, потом в школе техничкой. Вырастила троих детей, помогала с шестью внуками, дождалась четырёх правнуков.
Три года назад случился инсульт. Первый.
Мне позвонила соседка — тётя Люба из квартиры напротив.
— Алёна, бабушка твоя упала в подъезде. Скорая увезла.
Я сорвалась с работы и поехала. Четыре часа в пробках. В больницу пустили не сразу — ковидные ограничения ещё действовали. Врач вышел ко мне в коридор.
— Ишемический инсульт. Правая сторона парализована. Речь нарушена. Возраст критический.
— Она будет ходить?
— Посмотрим. Пока рано говорить.
Я позвонила маме. Мама у меня — средняя дочь бабушки, живёт в Краснодаре.
— Мам, у бабушки инсульт.
— Господи. Тяжёлый?
— Правая сторона не работает. Не говорит нормально.
— Я сейчас не могу приехать, у меня Мишка болеет.
Мишка — мой младший брат, ему тогда было двадцать пять. Болел он простудой.
— Мам, это серьёзно.
— Я понимаю. Через неделю прилечу, ладно?
Через неделю бабушку уже выписали. Она не могла ходить, не могла сама есть, говорила невнятно. Квартира на пятом этаже без лифта. Как она туда попала? Я взяла отпуск за свой счёт и перевезла её.
Мама прилетела через две недели. Побыла три дня, поплакала, сказала — ой, мне на работу надо — и улетела обратно.
Дядя Серёжа — старший сын бабушки — позвонил один раз. Спросил, как дела. Сказал — держись, мы с тобой. Больше не звонил.
Тётя Вера — младшая — написала в вотсап: мам, выздоравливай, мы тебя любим. Прислала фотку букета. Букет красивый был.
А я осталась. Потому что больше некому.
***
Первый месяц был самым тяжёлым. Бабушка не понимала, что с ней произошло. Плакала. Пыталась встать и падала. Один раз я нашла её на полу в коридоре — ползла к туалету.
Я взяла больничный по уходу, потом отпуск. Работодатель косился, но терпел — специалист я хороший, заменить сложно.
Муж мой, Костя, первое время поддерживал. Сам приезжал пару раз, помогал с ремонтом — сделали поручни в ванной, переставили мебель, чтобы на коляске можно было проехать.
Коляску я купила на свои деньги. Восемнадцать тысяч. Потом — специальный матрас, чтобы пролежней не было. Двадцать три тысячи. Подгузники взрослые — три тысячи в месяц. Пелёнки. Лекарства. Сиделка на будни — я же работать должна — тридцать тысяч в месяц.
Я тратила на бабушку половину своей зарплаты.
Мама присылала десять тысяч в месяц. Дядя Серёжа — ничего. Тётя Вера — ничего.
Но это ещё ладно. Деньги — вопрос решаемый. Мне нужна была помощь. Живая, человеческая. Приехать, посидеть, дать мне выдохнуть хоть на день.
Я написала в семейный чат. У нас большая семья — человек тридцать в активе. Написала честно: ребята, мне тяжело. Бабушка лежачая. Я одна не справляюсь. Может, кто-то приедет на выходные?
Двадцать три человека прочитали. Ответили четверо.
Двоюродный брат Антон: сочувствую, держись!
Сестра Маринка: обнимаю тебя!
Тётя Вера: мы бы приехали, но Костик в школу пошёл, никак не вырваться.
Дядя Серёжа: а сиделку нельзя нанять на выходные?
Сиделку. На выходные. Я и так плачу тридцать тысяч в месяц, а вы мне предлагаете ещё платить?
Я заплакала. Первый раз за месяц позволила себе. Сидела в машине на парковке у бабушкиного дома и ревела.
Никто не приехал.
***
К третьему месяцу бабушка немного оклемалась. Научилась говорить — коряво, но понятно. Левая рука работала, могла сама есть. Даже пыталась вставать с поддержкой.
Я нашла хорошего реабилитолога. Частный, дорогой — пятнадцать тысяч за курс из десяти занятий. Но эффект был. Бабушка начала ходить с ходунками. Медленно, по стеночке, но сама.
Врач сказал — если продолжать заниматься, может выйти на почти нормальную жизнь. Нужны занятия каждый день, массаж, правильное питание.
Я продолжала ездить. Каждые выходные — двести километров туда, двести обратно. Пятница вечером — сажусь в машину. Воскресенье вечером — обратно. Иногда Костя ехал со мной. Чаще — одна.
Работа страдала. Начальник уже не косился — прямо говорил: Алёна, ты или работаешь, или ухаживаешь за бабушкой. Совмещать не получается.
Я выбрала бабушку. Перешла на удалёнку с понижением зарплаты. Потеряла сорок процентов дохода.
Костя начал раздражаться.
— Алёна, это ненормально. У неё трое детей. Почему ты одна?
— А кто, если не я?
— Её дети. Твоя мама. Твой дядя.
— Они не приедут.
— Так заставь их.
— Как я их заставлю?
Он замолчал. Не знал как. Я тоже не знала.
Мама приезжала раз в полгода. Прилетала на три-четыре дня, сидела с бабушкой, плакала, говорила — мамочка, как же так, мамочка, держись — и улетала обратно. Оставляла двадцать тысяч — типа помощь.
Дядя Серёжа приехал один раз. Ровно один. Провёл полдня. Сфотографировался с бабушкой — видимо, для совести — и уехал.
Тётя Вера не приехала ни разу. Ни разу за три года.
Зато открытки на праздники слала исправно. С цветочками и пожеланиями здоровья.
***
Через год случился второй инсульт. Ночью. Сиделка позвонила мне в три часа ночи.
— Алёна, бабушка не просыпается. Я скорую вызвала.
Я поехала ночью. Костя не остановил — только посмотрел молча. К тому времени мы уже почти не разговаривали нормально. Он считал, что я схожу с ума. Может, и сходила.
Второй инсульт оказался тяжелее. Бабушка перестала узнавать людей. Смотрела на меня стеклянными глазами, не понимала, кто я.
— Бабуль, это Алёна. Внучка твоя. Помнишь?
Молчит. Иногда улыбалась чему-то своему. Иногда плакала без причины.
Врач сказал — деменция. После второго инсульта это почти неизбежно. Будет хуже.
Я позвонила маме. Ревела в трубку.
— Мам, она меня не узнаёт. Она вообще никого не узнаёт. Приезжай, пожалуйста.
— Алёночка, у меня работа...
— Мам, это твоя мать. Твоя мать умирает. Какая работа?
Молчание.
— Я посмотрю билеты.
— Когда?
— На следующей неделе, наверное.
Она прилетела через три недели. Побыла четыре дня. Уехала.
Я осталась.
***
Второй год был хуже первого. Бабушка перестала говорить совсем. Только мычала иногда, когда что-то болело. Перестала контролировать свои... потребности. Подгузники менять приходилось по четыре-пять раз в день.
Сиделка уволилась — сказала, не могу больше, это слишком тяжело. Я нашла другую. Та продержалась два месяца. Потом третья. Каждый раз — заново объяснять, заново выстраивать отношения, заново доверять.
Деньги кончались. Я продала машину — старую, но всё-таки машину. На бабушкин уход ушло всё.
Костя ушёл. Не выдержал.
— Алёна, я не могу так жить. Ты вечно уставшая, вечно на нервах, вечно в этой своей бабушке. У нас нет семьи.
— У меня есть бабушка, которая умирает.
— У тебя есть муж, который живой. И которому ты не нужна.
Он собрал вещи и уехал. Я не плакала. Сил не было. Просто сидела и смотрела, как он выносит чемоданы.
Развод оформили через три месяца. Без скандалов, без дележа — делить особо нечего было. Квартира съёмная, машина продана, накоплений ноль.
Мне было тридцать четыре года. Разведена, без денег, без сил. С умирающей бабушкой на руках.
И ни одного родственника рядом.
***
Я писала в семейный чат. Регулярно. Рассказывала, как дела. Просила помощи.
Меня жалели. Присылали смайлики с обнимашками. Говорили — держись, ты молодец, мы тобой гордимся.
Но не приезжали.
Однажды я не выдержала. Написала длинное сообщение. Про то, что устала. Про то, что это несправедливо. Про то, что у бабушки трое детей и шесть внуков, а занимаюсь ей я одна.
Мама позвонила сразу.
— Алёна, ты что такое написала? Мне стыдно перед родственниками.
— Тебе стыдно? А мне — нет? Я тут одна уже два года!
— Но ты же знаешь, я не могу бросить работу. У меня кредиты.
— У меня тоже кредиты! Я машину продала, чтобы твоей матери лекарства покупать!
— Не кричи на меня.
— А как мне не кричать?! Мама, я развелась из-за этого! У меня жизни нет из-за этого!
Молчание.
— Ты сама это выбрала.
— Что?!
— Тебя никто не заставлял. Можно было в дом престарелых сдать.
Я положила трубку. Сидела и смотрела в стену.
В дом престарелых. Свою бабушку. Которая меня вырастила. Которая летом забирала к себе, пока родители работали. Которая варила мне компот и рассказывала сказки. Которая плакала от счастья на моей свадьбе.
В дом престарелых.
Я не перезвонила. И в чат больше не писала.
***
Третий год был самый страшный. Бабушка уже не вставала совсем. Лежала, смотрела в потолок. Иногда открывала глаза — и смотрела сквозь меня, будто не видела.
Я приезжала и просто сидела рядом. Держала её за руку. Говорила что-то — о погоде, о работе, о новостях. Она не слышала, наверное. Но мне казалось — слышит.
Пролежни всё-таки появились. Несмотря на матрас, несмотря на переворачивания. Медсестра приходила каждый день — обрабатывать. Ещё семь тысяч в месяц.
Я работала по ночам. Проекты, фриланс, что угодно. Днём — спала урывками. Или ехала к бабушке.
Похудела на пятнадцать килограммов. Волосы начали выпадать. Врач сказал — нервное истощение, вам надо отдохнуть.
Как отдохнуть? Кто приедет вместо меня?
Один раз я позвонила дяде Серёже. Напрямую, не в чат.
— Дядь Серёж, мне нужна помощь. Хоть один день в месяц. Пожалуйста.
— Алёна, ты же понимаешь, у меня бизнес. Я не могу сорваться.
— Один день. Суббота. Приехать, посидеть с бабушкой. Я хотя бы высплюсь.
— Я попробую. Честно, попробую.
Не приехал. Ни разу.
Тёте Вере я даже звонить не стала. Знала — бесполезно.
***
Бабушка умерла в апреле. Тихо, во сне. Сиделка позвонила утром.
— Алёна, Зоя Ивановна не дышит.
Я приехала через три часа. Сидела рядом с ней, держала холодную руку. Плакала.
Три года. Три года я жила ради неё. И теперь — всё. Пустота.
Похороны назначили через три дня. Я позвонила всем. Маме, дяде, тёте. Написала в семейный чат.
И тут началось.
Мама прилетела на следующий день. Тётя Вера — следом. Дядя Серёжа приехал с женой и двумя детьми. Двоюродные братья и сёстры — пятеро. Тётки двоюродные — три. Дальняя родня, которую я видела последний раз на своей свадьбе — человек двадцать.
Слетелись. Как вороньё.
Все в чёрном. Все с цветами. Все с постными лицами.
— Как же так? Зоя Ивановна... Такая женщина была... Мы так её любили...
Я слушала и молчала. Потому что если бы открыла рот — начала бы орать. И не остановилась бы.
***
Поминки накрывала я. Потому что больше некому — мама сказала, она не местная, не знает, где что заказывать. Дядя Серёжа — ну ты же тут всё знаешь. Тётя Вера — у меня дети, я не могу.
Я заказала зал в кафе. Договорилась о меню. Оплатила — тридцать тысяч. Из своих последних.
Гроб несли шесть мужиков из похоронного бюро. Родственники шли сзади. Плакали. Или делали вид, что плачут.
После кладбища — поминки. Сели за столы. Выпили. Закусили. Начались речи.
Дядя Серёжа встал.
— Мама была удивительным человеком. Всю жизнь работала, всю жизнь отдавала семье. Мы будем помнить её вечно.
Сел. Выпил.
Тётя Вера встала.
— Мамочка, ты всегда была для нас примером. Ты научила нас любить, научила нас жить. Мы тебя никогда не забудем.
Села. Всхлипнула.
Мама встала.
— Моя мама была самым родным человеком на свете. Я не представляю жизни без неё.
Три года представляла. Три года прекрасно жила без неё. А теперь — не представляю.
Я сидела и смотрела на эти лица. На эти слёзы. На этот цирк.
И тут меня прорвало.
— Можно мне сказать?
Все повернулись. Я встала.
— Три года. Три года моя бабушка умирала. Медленно, тяжело. Три инсульта, деменция, пролежни. Три года я ездила к ней каждую неделю. Меняла подгузники, кормила с ложечки, держала за руку. Одна.
Молчание. Мама смотрела на меня испуганно.
— У бабушки трое детей. Шесть внуков. Куча родни. И где вы были эти три года? Где вы были, когда она лежала и не могла пошевелиться? Когда плакала от боли? Когда звала по ночам?
— Алёна... — начал дядя Серёжа.
— Молчи. Ты приехал один раз. Один раз за три года. Сфоткался и уехал.
Я повернулась к тёте Вере.
— А ты — ни разу. Ни одного раза. Открытки слала, поздравления. А приехать — слабо.
— У меня дети...
— У меня тоже жизнь! Была! Я развелась из-за этого! Работу потеряла! Здоровье угробила!
Мама встала.
— Алёна, это не место и не время...
— А когда место и время? Когда вы все здесь собрались оплакивать человека, которого бросили? Которого кинули на меня и забыли?
Я посмотрела на родню. Сорок три пары глаз смотрели на меня. Кто-то с осуждением, кто-то с сочувствием, кто-то с раздражением.
— Вы не любили её. Никто из вас. Любовь — это когда приезжаешь. Когда меняешь подгузники. Когда платишь за лекарства. Когда сидишь ночами. А не когда шлёшь смайлики в чат.
Я села. Руки дрожали.
Тишина стояла минуты две. Потом кто-то кашлянул. Потом зазвенела посуда. Потом начали вставать из-за стола.
Поминки закончились быстро. Люди расходились, не глядя на меня. Мама ушла не попрощавшись. Тётя Вера что-то сказала про истеричку. Дядя Серёжа посмотрел на меня с жалостью — как на больную.
Я осталась одна. В пустом зале, с грязными тарелками и недопитыми рюмками.
Официантка подошла.
— Девушка, вы в порядке?
— Да. Просто устала.
— Вы правильно им сказали. Я слышала. Моя бабушка так же умирала. Тоже никто не помогал.
Я посмотрела на неё. Молодая девчонка, лет двадцать пять.
— И что ты сделала?
— Ухаживала. До конца. Одна.
Мы помолчали.
— Это несправедливо, — сказала я.
— Это жизнь, — ответила она.
***
Через неделю начался делёж.
Квартира бабушкина — две комнаты, хрущёвка, но в центре города. По нынешним ценам — миллиона четыре.
Дядя Серёжа позвонил первым.
— Алёна, нам надо поговорить о наследстве.
— О каком наследстве?
— Ну как. Квартира маминая. По закону — делится между детьми. Нас трое.
— А я?
— Ты внучка. Внуки наследуют, только если родители умерли.
— Я три года её содержала. Три года платила за всё. Из своего кармана.
— Это твой выбор был.
Мой выбор. Я три года жизни отдала, а это — мой выбор.
— Сколько ты потратил на бабушку?
Молчание.
— Ну, я переводил иногда...
— Ни разу. Ни рубля.
— Послушай, это сейчас неважно. Вопрос в том, что квартира делится на троих.
— То есть вы получите по миллиону с лишним, а я — ничего?
— Ну, мы можем скинуться тебе на что-нибудь. В благодарность.
Я положила трубку.
Потом позвонила мама. Говорила мягче, но суть та же: квартира делится по закону. Я — внучка, значит, мне ничего.
— Мам, я потратила на бабушку больше миллиона за три года. Лекарства, сиделки, расходники. У меня чеки сохранены.
— И что ты хочешь?
— Справедливости.
— Алёна, по закону...
— Закон — это одно. Совесть — другое.
— Ты опять начинаешь?
— Я ничего не начинаю. Просто говорю как есть. Вы бросили свою мать. Я её тянула одна. А теперь вы хотите забрать её квартиру и мне ничего не дать.
— Мы не бросили...
— Бросили. И ты это знаешь.
Мама положила трубку.
***
Я обратилась к юристу. Показала чеки, выписки, договоры с сиделками. Он посмотрел и вздохнул.
— Понимаете, Алёна, по закону вы — ненадлежащий наследник. Внуки наследуют по праву представления, только если их родитель умер раньше наследодателя.
— А то, что я три года её содержала?
— Это даёт вам право требовать компенсации расходов. Но не долю в наследстве.
— То есть я могу отсудить деньги, которые потратила?
— Теоретически — да. Но надо доказывать, что эти расходы были необходимы, что другие наследники не участвовали... Долгий процесс.
— А если они откажутся платить?
— Тогда суд. Год, может два.
Я вышла от юриста с головной болью. Год-два судиться с родственниками. За деньги, которые они должны были тратить сами. За справедливость, которой нет.
Вечером мне написал двоюродный брат Антон. Тот, который в чате писал — сочувствую, держись.
— Алён, я слышал, вы там делите наследство.
— Они делят. Мне не положено.
— Слушай, это неправильно. Ты столько сделала для бабушки.
— И что теперь?
— Может, как-то договориться? Я могу поговорить с отцом, с тётками. Чтобы тебе выделили долю.
Я удивилась. Первый раз кто-то из родни сказал что-то человеческое.
— Поговори.
Он поговорил. Через неделю перезвонил.
— Алён, в общем, такая ситуация. Они согласны выделить тебе двести тысяч. Типа компенсация.
— Двести тысяч?
— Ну да. С продажи квартиры.
— Я потратила больше миллиона.
— Я знаю. Но они говорят — это максимум.
Я молчала. Двести тысяч. Пятая часть того, что я вложила. Копейки от стоимости квартиры.
— А если не соглашусь?
— Говорят, будут судиться. У дяди Серёжи адвокат хороший. Затаскают.
Вот и всё. Вот и вся родня. Три года я за ними подтирала — а теперь они меня затаскают.
— Передай им — пусть подавятся.
Я нажала отбой.
***
Суд идёт уже полгода. Я подала иск о компенсации расходов на содержание бабушки. Приложила все чеки, все выписки, все договоры. Семьсот страниц документов.
Они наняли адвоката. Адвокат говорит, что расходы завышены, что сиделка не была необходима, что лекарства можно было покупать дешевле. Что я сама хотела ухаживать, значит, сама и должна платить.
Судья смотрит на нас с тоской. Семейные дела — всегда грязь.
На последнем заседании выступала тётя Вера. Говорила, что бабушка была здорова, что я преувеличиваю, что сама навязалась в сиделки ради квартиры.
Я смотрела на неё и не верила. Родная тётка. Которую бабушка носила на руках, когда та была маленькой. Которую выхаживала после аппендицита. Которой давала деньги на первую квартиру.
И теперь эта тётка говорит, что я — навязалась ради квартиры.
— У вас есть что возразить? — спросил судья.
Я встала.
— Ваша честь, у меня есть вопрос к ответчикам. Сколько раз они навестили свою мать за три года болезни?
Молчание.
— Сколько раз они поменяли ей подгузник? Покормили с ложечки? Посидели рядом ночью, когда она плакала?
Молчание.
— Ни разу. Они не приезжали. Они не помогали. Они прислали за три года — вместе — меньше ста тысяч рублей. А я потратила больше миллиона. Из своих денег. Которых у меня не было.
Тётя Вера покраснела. Дядя Серёжа смотрел в стол. Мама отвернулась.
— Я не ради квартиры это делала. Квартира мне по закону не положена, и я это знаю. Я просто хочу вернуть то, что потратила. Потому что это справедливо.
Суд отложили на месяц. Для дополнительных экспертиз.
Я вышла на улицу. Был апрель — ровно год с похорон. Солнце светило, птицы пели. А я стояла у здания суда и думала: зачем всё это?
Не деньги. Деньги — ладно, переживу. Обидно другое. Что родные люди — родная кровь — оказались чужими. Что семья — это слово, которое ничего не значит. Что можно любить человека всю жизнь, а потом бросить его умирать и приехать только на похороны.
***
Мне часто снится бабушка. Молодая, здоровая, улыбается. Такой она была, когда я была маленькая. Варит компот, зовёт меня обедать.
— Бабуль, — говорю я ей во сне, — почему они такие?
Она не отвечает. Только улыбается и гладит меня по голове.
Просыпаюсь с мокрым лицом.
Иногда думаю — может, я неправа? Может, надо было отступить? Взять эти двести тысяч и забыть? Не рвать отношения, не судиться, не ворошить?
Но потом вспоминаю. Как они сидели на поминках с постными лицами. Как говорили — мы её любили, мы её помним. Как тётя Вера сказала — ты навязалась ради квартиры.
И понимаю — нет. Не прощу. Не забуду.
Бабушка заслужила справедливость. Хотя бы посмертно.
***
Суд вынес решение неделю назад. Мне присудили компенсацию — восемьсот тысяч рублей. Не весь миллион, но большую часть.
Дядя Серёжа сказал — будет апелляция.
Тётя Вера написала в семейный чат — Алёна оказалась не той, за кого себя выдавала, она всегда хотела только денег.
Мама не написала ничего. Просто удалилась из чата.
Родственники разделились. Часть — за меня, часть — против. Антон поддерживает. Маринка молчит. Остальные — кто как.
Семья развалилась. Той семьи, что была — больше нет.
А может, её и не было никогда. Были люди, которые собирались на праздники и делали вид, что любят друг друга. А когда пришло время доказать любовь — оказалось, что доказывать нечего.
Я сижу в бабушкиной квартире — пока не продали, я тут живу. Смотрю на её фотографии. На салфетки, которые она вязала. На чашку, из которой она пила чай.
Здесь она прожила сорок лет. Здесь она умирала три года. Здесь я держала её за руку в последний раз.
Скоро эту квартиру продадут и поделят деньги. Три равные части — маме, дяде, тёте. А я получу свою компенсацию — может быть, когда-нибудь, после апелляций.
И всё. И ничего не останется.
Только память. Только обида. Только вопрос, который не даёт мне покоя.
Почему на похороны приезжают все, а ухаживать — никто?
Я три года искала ответ. Не нашла.
Может, вы знаете?