‒ Куда ты пойдёшь, Галя? Кому ты нужна в свои сорок восемь? ‒ Виктор откинулся на спинку кухонного уголка, ковыряя вилкой в остывших макаронах. ‒ Двадцать лет на моей шее просидела. Без моих денег ты и месяца не протянешь. Приползёшь на коленях, выть будешь под дверью.
Галина молча застегнула молнию на старой дорожной сумке. Внутри лежали пара свитеров, бельё, документы и фотография родителей. Виктор внушал ей, что она ‒ пустое место, бесплатная домработница, которая должна в ногах валяться за крышу над головой. Когда-то она работала чертёжницей, звонко смеялась, носила платья по фигуре. А потом появился Витя с его тяжёлым взглядом, приказал уволиться, сидеть дома, варить супы и не мешаться.
‒ Я сказала, что ухожу, ‒ голос Галины дрогнул, но она заставила себя посмотреть мужу прямо в глаза.
Виктор хохотнул. Громко, раскатисто, с искренним презрением.
‒ Ну иди, иди. Посмотрю я, как ты со своим артритом полы в подъездах мыть будешь. Если вообще возьмут. Месяц тебе даю. Потом замки сменю, так и знай.
Она не стала отвечать. Просто перешагнула через порог, прикрыла за собой тяжёлую дверь и шагнула в сырую осеннюю темноту.
Храбрости хватило ровно до того момента, пока она не оказалась в крошечной комнате на окраине, которую сняла на сбережённые тайком копейки. Обои в блёклый цветочек местами отходили от стен, из рассохшегося окна немилосердно дуло, а на плите в общей кухне лежал толстый слой чужого застарелого жира. Галина села на продавленную кровать и разрыдалась так, что заболело в груди. Паника накрыла её с головой. Как жить? Чем платить за следующий месяц? Она боялась людей, боялась презрительных взглядов на собеседованиях, боялась, что Виктор оказался прав.
Начались чёрные дни. Она экономила на всём. Покупала самые дешёвые макароны, варила пустые супы. Руки постоянно тряслись от внутреннего напряжения и недоедания. Возраст, пустая трудовая книжка за последние два десятилетия, потухший, испуганный взгляд.
На исходе третьей недели раздался звонок. Звонила Света, давняя подруга семьи.
‒ Галь, ну ты сдурела чтоль? ‒ заголосила трубка. ‒ Витя злой как чёрт, вещи твои оставшиеся в мусорку скидал. Иди покайся, по-человечески прошу. Ну погулял мужик, с кем не бывает? Он же добытчик! Ты же тяжелее поварёшки ничего не держала, пропадёшь ведь. Возвращайся, пока он другую в дом не привёл.
Галина сбросила вызов. В животе предательски урчало. Она посмотрела на засохшую горбушку хлеба на столе. Взяла телефон. Пальцы сами набрали первые цифры номера Виктора. Извиниться. Поплакать. И снова будет тёплый дом, полный холодильник, горячая вода… А вместе с ними ‒ вечные упрёки, унижения и летящие в стену тарелки, если суп показался ему недостаточно горячим. Она вспомнила его снисходительный смешок. Сжала зубы до скрежета и удалила номер. Нет. Лучше сухари с водой.
Её спасением стало выцветшее объявление на двери частной пекарни. Требовалась помощница в цех. Хозяйка, дородная женщина с цепким, колючим взглядом, долго рассматривала Галину.
‒ Работа каторжная, на ногах по двенадцать часов. Мешки с мукой таскать грузчики будут, но крутиться надо так, чтоб пятки сверкали, ‒ сказала она. ‒ Выдержишь?
‒ Выдержу, ‒ тихо, но твёрдо ответила Галина. ‒ Мне очень нужно. Я вас не подведу.
Первые дни она приходила в свою каморку и просто падала на кровать прямо в одежде, не чувствуя ног. Гудело всё тело, пальцы не сгибались от постоянной переборки горячих противней, спина ныла глухой болью. Но каждое утро она вставала до рассвета, умывалась ледяной водой и шла туда, где пахло ванилью и свежим хлебом.
Перелом случился через две недели. В пекарню зашла скандальная дама в дорогой шубе и начала кричать, что ей продали вчерашний круассан, требуя жалобную книгу и грозя санэпидемстанцией. Галина, стоявшая за прилавком на подмене, почувствовала, как привычно сжимается внутри комок страха ‒ так она сжималась перед криком мужа. Дама замахнулась пакетом с выпечкой. И тут Галина вдруг выпрямилась.
‒ Положите пакет на витрину и прекратите кричать, ‒ её голос прозвучал неожиданно низко и спокойно, так, что скандалистка даже поперхнулась воздухом. ‒ Выпечка сегодняшняя, камеры всё пишут. Если хотите ругаться ‒ вызывайте полицию, а устраивать здесь цирк я вам не позволю.
Женщина хлопнула дверью. А из подсобки вышла хозяйка пекарни. Она ничего не сказала, только одобрительно кивнула.
В день первой зарплаты хозяйка отсчитала купюры, вложила Галине в руку и вдруг добавила сверху ещё две бумажки.
‒ За характер. И за чистоту в цеху. Ты молодец, Галя.
Галина вышла на улицу, сжимая в кармане деньги. Свои. Заработанные не унижением. Она зашла в торговый центр, долго стояла перед светящейся витриной магазина косметики, а потом купила хороший увлажняющий крем для лица и флакончик духов. Дома она заварила крепкий чай, нанесла на лицо пахнущий розой крем, и слёзы градом покатились по щекам. Но это были слёзы человека, который нащупал дно и с силой от него оттолкнулся.
Зима пролетела в суете рабочих смен, сменилась робкой весной, а за ней пришло жаркое лето. Галина менялась на глазах. Исчезла вечная сутулость. Плечи расправились, словно с них сняли бетонную плиту. Хозяйка перевела её на должность администратора зала, доверила работу с поставщиками и кассой. Оказалось, что у Галины феноменальная память на цифры и врождённая хватка.
Старая комната с дующими окнами осталась в прошлом. Галина сняла светлую однокомнатную квартиру с большим балконом. Первым делом она накупила земли, красивых кашпо и заставила весь балкон рассадой. Теперь по вечерам она сидела в плетёном кресле, пила чай с чабрецом и смотрела, как распускаются её петунии. Она сходила в хороший салон, состригла тусклые волосы, сделав стильную короткую стрижку каштанового цвета, обновила гардероб. Из зеркала на неё смотрела красивая, статная женщина с лёгким загаром и живым, спокойным блеском в глазах.
О Викторе она не вспоминала. Эта страница перевернулась безвозвратно. Правда, неугомонная Света всё-таки дозвонилась ей в конце лета, захлёбываясь от сплетен.
‒ Галь, ты слышала, что с Витькой-то твоим стало? Он же после твоего ухода девку молодую в дом притащил. Губастую такую, на двадцать лет моложе. Она из него верёвки вила! Уговорила бизнес на её брата переписать, машину забрала, а потом пинком под зад его из квартиры выставила. У него долги, приставы всё арестовали. Пьёт по-чёрному, по знакомым мыкается.
Галина слушала, глядя на цветущие петунии. Внутри не шевельнулось ни злорадства, ни жалости. Она вежливо попрощалась со Светой и пошла поливать цветы.
В одну из прохладных сентябрьских суббот Галина отправилась на большой крытый рынок. Хотелось купить хорошего мяса для домашней буженины. Она неспешно шла между рядами. На ней был элегантный бежевый тренч, на шее повязан шёлковый платок, в руках ‒ аккуратная кожаная сумка.
Она остановилась у мясного павильона в самом конце зала, придирчиво рассматривая кусок молодой телятины.
‒ Вам какой кусочек взвесить, дамочка? Отрежу как от сердца, ‒ раздался хриплый, надтреснутый голос с запахом вчерашнего перегара.
Галина подняла глаза. За прилавком, в заляпанном кровью и жиром фартуке, с обветренным одутловатым лицом стоял Виктор. Он страшно сдал. Полысел, осунулся, под глазами нависли тёмные, рыхлые мешки. В его взгляде читалась затравленность человека, который ненавидит каждый свой вздох.
Он машинально вытер руки о фартук, посмотрел на покупательницу и замер. Нож со стуком выпал из его ослабевших пальцев на деревянную колоду. Виктор часто-часто заморгал, словно не веря своим глазам. Перед ним стояла не та забитая, серая мышка в стоптанных туфлях, которой он привык помыкать. Перед ним была роскошная, уверенная в себе женщина, от которой пахло дорогим парфюмом и благополучием.
‒ Галя?.. ‒ выдохнул он. В этом единственном жалком слове смешалось всё: шок, осознание собственного краха и нелепая, собачья надежда на то, что она сейчас бросится его спасать.
Галина смотрела на него ровно три секунды. Её лицо было каменным. Ни единого мускула. Она смотрела сквозь него, как смотрят на пустое место, на грязное стекло в автобусе.
Затем она изящно поправила ремешок сумки на плече, перевела взгляд на соседний прилавок, где продавец уже приветливо улыбался ей, и ровным, мелодичным голосом произнесла:
‒ Нет, спасибо. Товар у вас какой-то заветренный.
Она развернулась и пошла прочь по залитому светом ряду, не ускоряя шага и ни разу не оглянувшись. А Виктор так и остался стоять в своём грязном фартуке, вцепившись грязными пальцами в край прилавка, провожая взглядом ту, которая без его денег должна была не протянуть и месяца.
Хохотать ему больше не хотелось. Ему хотелось выть. Но выть было некому.