– Мам, ты приедешь на выпускной?
Тишина в трубке длилась секунд пять. Я слышала, как на том конце звякнула посуда, как мужской голос что-то спросил, и мама ответила ему, прикрыв динамик ладонью. Потом вернулась ко мне.
– Ленусь, я не смогу. У Вадима день рождения в субботу, мы уезжаем в Суздаль. Ты же понимаешь.
Я понимала. Мне было семнадцать, и я уже два года понимала. С тех пор как мама встретила Вадима, мы с братом Костей стали чем-то вроде мебели из прошлой квартиры – вроде и выбросить жалко, но в новый интерьер не вписываемся.
Мы жили с бабушкой, маминой мамой, в двухкомнатной хрущёвке в Туле. Бабушка Зина работала до шестидесяти восьми лет – кассиром в «Пятёрочке», потому что пенсии в тринадцать тысяч не хватало на двоих подростков. Косте тогда было четырнадцать, мне – пятнадцать. А маме – сорок один, и она только что вышла замуж за Вадима Сергеевича, владельца двух автомоек в Москве.
Она не то чтобы бросила нас. Она просто уехала. Сказала, что так будет лучше: Вадим не привык к чужим детям, у него свои двое от первого брака, дом не резиновый. «Вы же у бабушки, вам хорошо. Я буду помогать».
Помощь выглядела так: пять тысяч в месяц на карту бабушки. Пять тысяч на двоих детей в 2014 году. На эти деньги можно было купить школьную форму одному – если повезёт с распродажей.
***
Первые полгода мама звонила раз в неделю. Потом – раз в две недели. Потом – по праздникам. А потом я стала путать, когда она звонила последний раз – на Восьмое марта или на мой день рождения. Или ни на то, ни на другое.
Костя переживал сильнее. Ему было четырнадцать, он только пошёл в восьмой класс, и ему нужна была мать. Не бабушка, которая засыпала в кресле к девяти вечера, а мать – чтобы спросить про девочку, про секцию, про жизнь. Он писал ей в «ВКонтакте» длинные сообщения, я видела – он не закрывал ноутбук. «Мам, приезжай хотя бы на день. Мы соскучились». Она отвечала смайликами и обещаниями.
За два года – ни одного приезда. Ноль.
Костя перестал писать ей к концу девятого класса. Просто закрыл переписку и больше не открывал. Я спросила, почему. Он посмотрел на меня так, будто я задала самый глупый вопрос на свете.
– А зачем?
Бабушка Зина не ругала маму при нас. Только иногда, когда думала, что мы спим, я слышала, как она разговаривает по телефону с тётей Валей, маминой сестрой: «Света совсем с ума сошла. Дети растут без матери. А она по Суздалям катается».
Тётя Валя жила в Воронеже и помочь не могла, но хотя бы присылала посылки на Новый год – конфеты, носки, по книжке каждому.
Один Новый год мне запомнился на всю жизнь. Мне было шестнадцать, Косте – пятнадцать. Мама позвонила тридцатого декабря и сказала, что приедет. Мы с бабушкой купили курицу – целую, большую, на праздничный стол. Бабушка Зина встала в шесть утра, начала готовить оливье. Я помогала – резала колбасу, чистила яйца. Костя вымыл полы и даже повесил гирлянду в коридоре, ту самую, с перегоревшими лампочками – три из десяти не работали, но нам казалось красиво.
Мама не приехала.
Позвонила в одиннадцать вечера, когда мы уже сидели за столом – втроём, с курицей, с оливье, с гирляндой. «Вадим не хочет отпускать, у нас гости. Приеду после праздников».
Бабушка молча положила трубку. Костя встал из-за стола и ушёл в комнату. Я слышала, как он лёг на кровать – пружины скрипнули. Телевизор в зале показывал «Голубой огонёк», кто-то пел весёлую песню. Бабушка сидела напротив меня и смотрела в тарелку. На щеке у неё блестела мокрая полоска, и она не вытирала.
– Ешь, Ленусь, – сказала она. – Остынет.
Я ела. Курица была вкусной. И я ненавидела каждый кусок.
После праздников мама не приехала тоже. Написала, что Вадим устал и ему нужен отдых. Бабушка убрала оставшееся оливье в холодильник. Мы доедали его ещё четыре дня.
Я закончила школу с тройками. Не потому что глупая – потому что работала. С шестнадцати лет подрабатывала промоутером, раздавала листовки у метро, потом устроилась в кофейню на полставки. Бабушке нужны были лекарства, Косте – кроссовки. Маме я не звонила с просьбами. Один раз попробовала – в десятом классе, когда нужны были деньги на экскурсию. Мама сказала, что у Вадима сейчас трудный период, вторую мойку залило, и «потерпите немножко».
Немножко длилось двенадцать лет.
Я поступила в педагогический на заочку, работала в той же кофейне, доросла до администратора. Костя после армии устроился электриком. Мы снимали вместе однушку в Туле, потому что бабушке стало тяжело – ей исполнилось семьдесят четыре, давление скакало, ноги отекали. Мы с Костей по очереди возили её к врачам. Мама не приехала ни разу. Даже когда бабушка попала в больницу с гипертоническим кризом – позвонила на двадцать минут, пообещала «в следующий раз».
Следующего раза не было.
***
А потом бабушка умерла. Тихо, во сне, в январе. Ей было семьдесят шесть. Мне – двадцать семь. Косте – двадцать шесть. Мама приехала на похороны.
Я не видела её три года. Она изменилась – похудела, загорела, на руке блестело широкое золотое кольцо с камнем. Пахла дорогими духами. На кладбище стояла красиво и плакала красиво, промокая глаза платком, который достала из кожаной сумки.
Костя смотрел на неё и молчал. Я тоже. Мы стояли у могилы, и я думала не о бабушке, а о том, что эта женщина в дорогом пальто – моя мать. Что она приехала на похороны женщины, которая двенадцать лет растила её детей вместо неё. И что она стоит так, будто зашла на минуту.
После кладбища поехали в квартиру. Мама зашла, осмотрелась. Те же обои, тот же сервант, тот же ковёр на стене. Я ждала, что она скажет что-нибудь. Что-нибудь настоящее.
– Надо бы квартиру продать, – сказала мама, ставя сумку на стул. – Пока рынок нормальный.
Костя замер с чайником в руке. Я почувствовала, как у меня пересохло во рту.
– Мам, бабушку вчера похоронили.
– Я знаю, Лена. Но жизнь продолжается. Квартира двухкомнатная, район неплохой. Миллионов на пять потянет. Мне треть по закону, вам – остальное.
Она сказала это так спокойно, будто обсуждала погоду. Треть – ей. Женщине, которая за двенадцать лет прислала бабушке в общей сложности триста шестьдесят тысяч рублей. По пять тысяч в месяц. И то не каждый месяц – последние три года переводы приходили через раз.
– Ты серьёзно? – спросил Костя. Голос у него стал таким, каким я его не слышала. Низким и ровным, без эмоций. Это было страшнее крика.
Мама поморщилась.
– Костик, давай без драм. Я – её дочь, по закону мне положено. Тётя Валя тоже наследница.
– Ты – её дочь? – повторил Костя. – А мы тогда кто? Мы двенадцать лет с ней прожили. Ты приезжала три раза. Три раза за двенадцать лет.
Мама подняла ладонь.
– Я не собираюсь оправдываться перед собственными детьми. У меня была своя жизнь, свои обстоятельства. Вы уже взрослые, хватит обижаться.
Она уехала в тот же вечер. Вадим ждал её в машине – внутрь не заходил.
***
Квартиру мы не продали. Тётя Валя отказалась от своей доли в нашу пользу – позвонила и сказала: «Живите. Вы заслужили». Мамина доля повисла в воздухе – она не подавала документы, не оформляла ничего. Просто исчезла.
Прошёл год. Потом ещё один. Я вышла замуж за Серёжу, мы жили в бабушкиной квартире. Костя нашёл девушку, переехал к ней. Жизнь выстроилась – не роскошная, но настоящая. Серёжа работал водителем, я получила диплом, перешла в школу – вела начальные классы. Зарплата небольшая, но мне нравилось. Дети, тетради, мел на пальцах.
Маме я не звонила. Она – мне тоже. Иногда я открывала её страницу в соцсетях и смотрела фотографии. Мама с Вадимом на море. Мама с Вадимовыми детьми на каком-то празднике – они повзрослели, парень и девушка, улыбаются. Мама обнимает Вадимову дочь. Подпись: «Моя красавица».
Я закрывала телефон и долго смотрела в потолок.
Костя маминых страниц не открывал. Он вообще о ней не говорил. Когда кто-то при нём упоминал слово «мать», у него дёргался желвак на скуле, и он менял тему. Его девушка Настя один раз спросила меня: «А что с вашей мамой? Костя не рассказывает». Я ответила коротко: «Она живёт в Москве. Мы не общаемся». Настя больше не спрашивала.
А потом, спустя ещё два года, мама позвонила.
Было воскресенье, март, я гладила бельё и смотрела сериал. На экране телефона высветилось «Мама». Я поставила утюг и взяла трубку. Сердце не ёкнуло, не подпрыгнуло – просто чуть ускорилось, как перед встречей со знакомым, которого не ждёшь.
– Лена, привет.
Голос другой. Тоньше, тише. Без той уверенности, с которой она говорила «квартиру надо продать».
– Привет.
– Как ты? Как Серёжа?
Она знала про Серёжу. Значит, тоже заходила на мои страницы. Значит, видела свадебные фотографии, на которые её не пригласили.
– Нормально. Ты чего звонишь?
Пауза. Длинная. Я слышала, как она глотнула воздух, будто перед прыжком.
– Мне нужна помощь. Серьёзная.
***
Диагноз звучал так: хроническая болезнь почек, четвёртая стадия. Ей нужна была пересадка. Вадимовы родственники не подошли по группе. Его дети тоже. Совпадение показали только родные дети – мы с Костей.
Она рассказывала это в кафе, куда мы приехали через неделю. Москва, «Шоколадница» у метро «Тверская». Мама выглядела плохо – серая кожа, отёки под глазами, руки в синяках от капельниц. Дорогие духи те же, но теперь они не маскировали запах больницы.
– Врачи говорят, диализ пока держит, но долго так нельзя. Нужен донор.
Она смотрела на меня. Не на Костю – она сразу поняла, что Костя не вариант. Он сидел, откинувшись на стуле, скрестив руки, и его лицо было каменным.
– И ты решила позвонить нам, – сказала я. Не спросила. Сказала.
– Вы мои дети.
– Когда тебе это удобно.
Мама опустила глаза. Пальцы сжали бумажный стаканчик – кофе давно остыл.
– Лена, я знаю, что виновата. Знаю, что была плохой матерью. Но это вопрос жизни и смерти.
Костя встал.
– Пойдём, Лен.
– Подожди, – я положила руку ему на локоть. – Сядь.
Он сел. Не сразу и с таким выражением лица, с каким садятся на стул в кабинете следователя.
Я посмотрела на маму. На её руки, на синяки от игл, на пожелтевшую кожу. Это была моя мать. Женщина, которая меня родила. Которая учила меня читать, водила в садик, заплетала косички. А потом исчезла на двенадцать лет, потому что Вадим не привык к чужим детям.
– Мне нужно подумать, – сказала я.
– Сколько? – спросила мама.
– Сколько понадобится.
Мы вышли из кафе. На улице шёл мокрый снег. Костя закурил, хотя бросил два года назад.
– Ты ведь не собираешься, – сказал он.
Я молчала.
– Лена. Она вспомнила о нас, потому что ей нужна почка. Не потому что соскучилась. Не потому что поняла, какая была дурой. Ей нужна почка.
– Я знаю.
– Тогда зачем ты сказала «подумать»?
Я остановилась и повернулась к нему. Снег падал на его куртку, на тёмную макушку, и мне вдруг стало шесть лет. Мне шесть, ему пять, мама несёт нас по очереди на руках через лужу во дворе. И смеётся.
– Потому что она моя мать, Костя. Какой бы она ни была.
***
Я поехала в клинику – одна, не сказав маме. Хотела сначала узнать, что это значит: сдать почку. Что будет со мной потом. Хирург – молодой мужчина в очках, спокойный и деловой – объяснил: операция лапароскопическая, под общим наркозом, два-три часа. Потом реанимация на сутки, палата на неделю. Две-три недели дома – встать, расходиться, привыкнуть. Нельзя поднимать тяжёлое полгода. Нужно наблюдаться у нефролога раз в полгода до конца жизни. Риски есть, но минимальные. Процент осложнений – около четырёх.
– А потом? – спросила я. – Жить нормально смогу?
– Да. Одна почка берёт на себя работу обеих. Но есть нюансы. Беременность – под контролем. Алкоголь, тяжёлые нагрузки – ограничения. И психологический момент: не все доноры потом чувствуют себя комфортно. Особенно если отношения с реципиентом сложные.
Он сказал это мягко, глядя мне в глаза, и я поняла, что он видел такие истории не раз.
Я ехала домой в электричке и смотрела в окно. Мелькали заборы, дачи, берёзы. Мартовский лес стоял голый, серый, но кое-где уже проступала зелень – ранняя, едва заметная. И я подумала: четыре процента. Маленькая цифра. Но это мой процент. Мои четыре из ста.
Серёжа узнал случайно. Увидел на столе распечатку с результатами обследования.
– Это что?
Я рассказала. Серёжа сел на диван и долго молчал. Он вообще не из тех, кто кричит. Он из тех, кто молчит, а потом говорит одну фразу, от которой хочется плакать.
– Она тебя бросила, когда тебе было пятнадцать. А ты ей – почку.
– Она умрёт без этого.
– Может, и не умрёт. Диализ, очередь на трансплантацию. Варианты есть.
– Варианты – это годы ожидания. Ты же знаешь, какие у нас очереди.
Серёжа потёр лицо ладонями.
– Лен, я тебя не держу. Ты решишь – я поддержу. Но ты подумай не про неё. Подумай про себя. Тебе двадцать девять лет. У нас будут дети. Ты с одной почкой хочешь рожать?
Он попал туда, куда нужно. Я не спала три ночи.
Костя сказал коротко: «Я не дам. И тебе не советую». Настя, его девушка, была мягче: «Это твоё решение, Лена. Но я бы не смогла».
Тётя Валя позвонила из Воронежа. Голос усталый.
– Лена, я слышала. Света мне звонила. Плачет. Говорит, вы отказываете.
– Я не отказала. Я думаю.
– Думай, девочка. Только помни – она хоть и непутёвая, но мать. Бог ей судья, не мы.
Бог ей судья. Я думала об этом каждый вечер. Гладила бельё и думала. Проверяла тетради и думала. Ехала в маршрутке на работу и думала.
А потом мне переслали мамину переписку. Сделала это Аня, Вадимова дочь, та самая «красавица» с фотографии. Она нашла меня в соцсетях и написала: «Лена, я не знаю, правильно ли делаю. Но вы должны это видеть».
И скинула скриншоты.
Мама писала подруге. Свежие сообщения, датированные этим месяцем. «Ольга, представляешь, они ещё думают. Я к ним на коленях ползти должна? Надо было этих детей с собой забрать, тогда бы сейчас проблем не было. А так – росли у бабки дикарями, теперь обиды считают. Как будто я им что-то должна. Я их родила, кормила, одевала. А что уехала – ну так жизнь сложилась. Вадим не хотел. Что мне, из-за детей от мужа отказываться было?»
И дальше: «Если Ленка не согласится, буду через суд давить. Мне юрист сказал, что родственную пересадку через суд не выбьешь, но можно через давление. Через родню, через публичность. Пусть все знают, что дочь матери в помощи отказала. Посмотрим, как она тогда запоёт».
Были и другие сообщения. Мама жаловалась на Костю: «Этот вообще кремень, слова не вытянешь. В отца пошёл, такой же упёртый». На бабушку: «Мать моя, царство небесное, тоже хороша была – настроила их против меня. Конечно, легко быть хорошей бабушкой, когда мать плохая». Даже на Вадима: «Вадим деньги на юриста зажал, говорит, и так дорого лечение обходится».
Я читала и чувствовала, как пальцы немеют. Не от злости. От чего-то большего, чем злость. От понимания, которое окончательно встало на место, как последний кусок мозаики.
Она не раскаивалась. Она не жалела, что оставила нас. Она жалела, что не забрала – потому что тогда было бы проще заставить нас сейчас.
«Росли у бабки дикарями».
Бабушка Зина, которая работала до шестидесяти восьми. Которая варила нам суп каждый день. Которая ходила на родительские собрания с больными ногами. Которая умерла тихо, потому что не хотела нас разбудить.
Дикарями.
***
Я позвонила маме на следующий день. Она взяла трубку после первого гудка.
– Лена! Ну как? Ты решила?
– Решила.
Я услышала, как она выдохнула с облегчением. Заранее. Ещё не зная ответа.
– Я не буду донором.
Тишина.
– Что?
– Я не отдам тебе почку, мам.
– Лена, ты понимаешь, что ты говоришь? Это моя жизнь.
– Понимаю. И я очень долго думала. Я была готова это сделать. Для тебя. Несмотря на всё. Потому что ты моя мать.
Пальцы сжали телефон так, что заболели суставы.
– Но ты так и не стала моей матерью обратно. Ты позвонила не потому что поняла. Ты позвонила, потому что я подхожу по группе крови. И если бы я не подошла – ты бы не набрала мой номер. Никогда.
– Это неправда.
– Это правда. Я читала твою переписку с Ольгой.
Молчание. Долгое, плотное, как стена.
– Какую переписку?
– Ту, где мы «дикари». Где ты собираешься давить через суд и публичность. Где ты жалеешь не о том, что бросила нас, а о том, что не утащила с собой, потому что сейчас было бы удобнее.
Мама начала говорить – быстро, сбивчиво, голос стал тонким.
– Это вырвано из контекста. Я была на нервах. Это переписка, ну ты же знаешь, как пишут в сердцах.
– Я знаю, как пишут в сердцах. И знаю, как пишут, когда думают, что никто не прочитает. Это второе. Ты написала то, что думаешь. Мы для тебя – запасные части. Не дети.
– Лена!
– Мам, я не буду кричать, ругаться, обвинять. Мне нечего тебе доказывать. Ты потратила двенадцать лет на Вадима и его семью. Это был твой выбор. А теперь – мой. Мой выбор – нет.
Я сбросила звонок. Положила телефон на стол. Руки тряслись, но внутри было тихо. Как бывает тихо после грозы, когда дождь уже кончился, а гром ещё гудит где-то далеко, за полями.
Через минуту позвонила снова – я отклонила. Ещё раз. И ещё. Пять вызовов за десять минут. Потом – сообщение: «Ты убиваешь свою мать».
Я заблокировала номер.
Серёжа пришёл с работы, увидел меня за столом – я сидела, обхватив руками чашку с остывшим чаем.
– Ты поговорила? – спросил он.
– Да.
Он сел рядом и накрыл мои руки своими. Большие, тёплые, с трещинами на костяшках от мороза.
– Правильно?
– Не знаю. Но по-другому я не могла.
***
Костя узнал от мамы. Она позвонила ему – видимо, мой номер заблокирован, а его она не потеряла. Костя взял трубку, выслушал минуту и сказал: «Вопросов не имею. Я тоже не донор». И повесил трубку.
Потом позвонил мне.
– Она пыталась тебя разжалобить?
– Да.
– Не ведись.
– Уже не ведусь.
– И нормально. Мы ей двенадцать лет были не нужны. Вспомнила, когда запчасти понадобились.
Он сказал почти теми же словами, что и я. Мы выросли вместе, и думали одинаково. Бабушкины дети.
Потом начались звонки. Не от мамы – от родственников. Тётя Валя, которая сначала сказала «Бог ей судья», теперь звонила каждый день. «Лена, ты с ума сошла? Она же умрёт! Как ты будешь жить, зная, что могла спасти и не спасла?» Двоюродный брат из Рязани, с которым мы виделись два раза в жизни, написал в мессенджер: «Ты жестокая. Это мать».
Вадим позвонил один раз. Голос ровный, хозяйский, как у человека, который привык отдавать команды на автомойке.
– Елена, мы же взрослые люди. Светлана болеет. Давай решим это без эмоций. Я готов компенсировать – назови сумму.
Я молчала секунд пять. Потом спросила:
– Вадим Сергеевич, вы двенадцать лет жили с моей матерью. Вы знали, что у неё двое детей в Туле. Вы хоть раз предложили ей нас навестить?
Пауза.
– Это между вами и Светланой.
– Нет. Это между вами и вашей совестью. Вы забрали нашу мать, а теперь хотите купить мою почку. До свидания.
Я положила трубку. И в этот раз руки не тряслись.
Потом было тяжелее. Мамина подруга Ольга – та самая, из переписки – написала пост в соцсетях. Без имён, но все общие знакомые поняли. «Дочь отказала матери в помощи. Женщина умирает, а родные дети повернулись спиной. Вот оно – современное поколение». Тридцать два репоста за сутки. В комментариях – каша. Одни писали «а может, заслужила?», другие – «какая бы мать ни была, это мать».
Потом Ольга написала второй пост. Длиннее первого. Про то, как мама болеет, как ходит на диализ три раза в неделю, как каждый сеанс – четыре часа на аппарате. Про то, как она похудела на одиннадцать килограммов за три месяца. Про то, как плачет по ночам. «А дочь живёт себе спокойно в Туле. Работает в школе. Учит чужих детей добру. А своей матери – отказала».
Мне начали писать незнакомые люди. Одна женщина прислала голосовое на три минуты – говорила, что у неё мать умерла от рака и она бы всё отдала, чтобы спасти. «Как ты можешь? У тебя есть возможность, а ты выбираешь обиду». Другая написала: «Держись. Я была в похожей ситуации. Ты не обязана».
Я закрыла комментарии и сменила настройки конфиденциальности. Костя удалил свою страницу – молча, без объяснений.
Но в школе коллеги уже шептались. Я чувствовала это по взглядам в учительской, по тому, как замолкали разговоры, когда я входила за кофе. Математичка Галина Борисовна, с которой мы раньше нормально общались, перестала здороваться. Я не знала, читала ли она посты Ольги или кто-то рассказал, но что-то изменилось.
Завуч, Ирина Павловна, пятидесяти восьми лет, подошла ко мне в учительской.
– Лена, я слышала, у тебя семейные трудности. Хочешь поговорить?
– Спасибо, Ирина Павловна. Не хочу.
– Она же мать, Леночка.
Я поставила чашку на стол аккуратно, потому что хотелось разбить.
– Ирина Павловна, вы работаете в школе тридцать лет. Вы видели детей, которых матери бросают. Вы знаете, как это выглядит. Я была таким ребёнком. И сейчас от меня требуют орган. Не звонок на Новый год. Не букет на Восьмое марта. Орган. Для женщины, которая двенадцать лет не приезжала.
Ирина Павловна отступила на шаг. Я почувствовала, как у меня горят скулы.
– Простите, – сказала я. – Я не хотела грубо.
Она покачала головой.
– Ничего, Леночка. Ничего.
Но в глазах у неё было то, что я видела у многих: смесь жалости и осуждения. «Бедная девочка, но всё-таки – мать».
***
Через месяц мне позвонила Аня, Вадимова дочь. Та, которая переслала переписку.
– Лена, как ты?
– Нормально. Спасибо, что тогда скинула.
– Я долго решалась. Но не могла молчать. Послушай, я хочу рассказать кое-что.
Она рассказала. Оказалось, мама не просто жила с Вадимом. Она стала его детям – Ане и Максиму – кем-то вроде матери. Водила их на кружки, ходила на школьные концерты, оплачивала репетиторов из общего бюджета. Аня сказала: «Она была хорошей мачехой. Правда. Заботливой, тёплой. Мы её любили».
Я слушала и чувствовала, как что-то сжимается в рёбрах. Не злость. Горечь. Она умела быть матерью. Она могла быть хорошей матерью. Просто – другим детям.
– Почему ты мне это рассказываешь? – спросила я.
– Потому что ты заслуживаешь знать. И потому что я с ней больше не общаюсь. После той переписки я показала Максиму. Он сказал: «Если она так говорит о своих, то что она думает о нас?» С тех пор мы не созваниваемся.
– А Вадим?
– Папа злится на меня. Говорит, я разрушила семью. Но я не жалею. Нельзя было молчать.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, бросил жёлтое пятно на снег. И я подумала: мама потеряла нас двенадцать лет назад. Потом потеряла бабушку. Теперь потеряла Аню с Максимом. И ни разу – ни разу – не подумала, что дело в ней.
***
Прошло два месяца. Мама нашла донора – дальнюю родственницу Вадима по материнской линии, которая подошла после расширенной проверки. Операцию сделали в июне. Я узнала от тёти Вали.
– Успешно, – сказала она по телефону. – Света в реанимации, но врачи довольны.
– Хорошо.
– Лена, ты не собираешься ей позвонить?
– Нет.
– Она твоя мать.
– Тётя Валя, я очень тебя люблю. Ты нам посылки слали, когда мама забывала про наши дни рождения. Но не проси меня звонить. Я рада, что она жива. И мне этого достаточно.
Тётя Валя вздохнула.
– Ладно, девочка. Живи как знаешь.
Костя отреагировал ещё проще. Когда я сказала, что маму прооперировали, он кивнул.
– Хорошо, что жива.
И перевёл разговор на ремонт в своей квартире.
Мама не звонила. Может, злилась. Может, стыдилась. Может, оба. Я не проверяла её страницы – удалила из друзей ещё в марте. Вадим тоже замолчал. Родственники перестали давить – наверное, нашлась новая тема для обсуждений.
А я жила. Ходила в школу, проверяла тетради, готовила ужин. Серёжа по вечерам возился с машиной во дворе, я пила чай у окна и смотрела, как он протирает фары тряпкой. Обычная жизнь. Тихая. Без золотых колец и поездок в Суздаль, но своя.
Иногда, засыпая, я думала: а если бы не было переписки? Если бы Аня не скинула скриншоты? Согласилась бы? И каждый раз отвечала себе по-разному. В хорошие дни – нет, не согласилась бы, потому что дело не в переписке, а в двенадцати годах молчания. В плохие дни – может быть, согласилась бы, потому что она мать, а я не монстр.
А потом переставала думать и засыпала.
***
Сейчас август. Прошло четыре месяца с того звонка в марте. Мама, говорят, восстанавливается. Ходит, ест сама, даже выходит на прогулки. Вадим по-прежнему с ней. Аня и Максим – нет.
Костя женился на Насте в июле. На свадьбе были я, Серёжа, Настины родители, трое Костиных друзей и тётя Валя из Воронежа. Маму не звали. Она не звонила поздравить – значит, либо не знала, либо знала и промолчала.
Мы с Костей не обсуждаем её. Не ругаем, не проклинаем, не плачем. Просто – не обсуждаем. Как не обсуждают погоду в городе, из которого уехали навсегда.
Только иногда я вижу на улице женщину с двумя детьми, как она берёт их за руки и ведёт через дорогу, и что-то в горле сжимается на секунду. Мне тридцать лет, а я до сих пор помню, как мама несла нас через лужу. Мне шесть, Косте пять. И она смеялась.
Но это было давно. В другой жизни. С другой женщиной, которой больше нет.
Прошло четыре месяца, а я до сих пор не знаю, правильно ли поступила. Мне пишут знакомые, что я жестокая. Мне говорят коллеги, что мать – это святое. Мне снится иногда, что я соглашаюсь, и мама плачет от счастья, и обнимает меня, и говорит «спасибо, доченька», и мы снова семья.
А потом я просыпаюсь. И понимаю, что в жизни она бы этого не сказала. Потому что для неё я – не доченька. Я – подходящая по группе крови.
Скажите, я правильно отказала? Или всё-таки – мать есть мать, и нужно было дать? Я до сих пор не могу решить. Может, вы решите за меня?