– Г-глеб. Ковшов. Б-буду работать с вами.
Я стоял посреди открытого офиса с папкой документов в руках и чувствовал, как двенадцать пар глаз прилипли ко мне. Не к папке, не к моему галстуку, который я повязал утром трижды, пока руки не перестали дрожать. К моему рту.
Первый рабочий день в «СтройАльянс». Отдел продаж – восемь столов буквой «П», кофемашина в углу, белая доска с графиком выполнения плана. Август, жара, кондиционер гудит на пределе.
– О, – сказал кто-то слева. Крепкий мужик лет тридцати восьми в расстёгнутой рубашке, на запястье поблёскивали массивные часы. – Г-г-глеб, значит?
Он не спрашивал. Он повторял. С той же запинкой, нарочито, растягивая первый звук. И улыбался.
Кто-то хмыкнул. Кто-то отвернулся к монитору. Парень лет двадцати семи за соседним столом прыснул в кулак.
– Артём Дронов, – крепкий протянул руку. Рукопожатие было сильным, показательно сильным. – Старший менеджер. Если что – обращайся. Я тут п-п-помогу.
Снова эта пародия. И снова смешок от парня за соседним столом.
Я пожал руку. Ничего не ответил. Сел на своё место – крайний стол у окна, экран с трещиной в нижнем углу – и открыл CRM-систему.
Мне было тридцать два года. Я заикался с шести лет. Двадцать шесть лет моего «г-г-глеб» и «б-б-буду». Двадцать шесть лет косых взглядов, перебиваний, опущенных глаз собеседников, которые не знали, куда деваться. Я привык. Или думал, что привык.
Нина, девушка со стола напротив, подвинула мне кружку с кофе и тихо сказала:
– Не обращай внимания. Артём всем устраивает «приветствие».
Я кивнул. Кофе оказался горьким, без сахара. Но я выпил, потому что руки нужно было чем-то занять.
В первую неделю я разобрал клиентскую базу. Триста карточек – половина «мёртвые», контакты трёхлетней давности, на которые никто не звонил. Я начал с них. Не потому что так велели – никто не велел. Просто живые контакты Артём раздавал сам, а мне доставалось то, от чего остальные отмахивались.
Звонить для меня – это пытка и работа одновременно. Каждый звонок я готовил по двадцать минут. Писал скрипт в блокноте: что скажу, какие слова заменю на те, где не спотыкаюсь. «Б» и «г» – мои враги. «Предлагаю» вместо «буду рад обсудить». «Компания СтройАльянс» вместо «говорит Глеб». Я научился обходить свои запинки, как река обходит камни.
На вторую неделю Артём подошёл к моему столу, когда я разговаривал с клиентом из Казани.
– Д-д-да, конечно, – говорил я в трубку, – п-пришлю коммерческое до конца дня.
Артём остановился рядом. Дождался, пока я закончу. И громко, на весь офис:
– Лёша, слышал? Наш Глеб до конца дня пришлёт. Если не з-з-застрянет на полуслове, может, даже до конца недели успеет.
Лёша – тот самый парень – засмеялся. Ещё кто-то фыркнул у кофемашины.
Я отправил коммерческое через сорок минут. Клиент подписал договор через три дня. Семьдесят восемь тысяч рублей – моя первая сделка в «СтройАльянсе».
Артём ничего не сказал. Но я заметил, как он глянул на доску, где Регина Маратовна – наш руководитель – записала мою фамилию с первой цифрой. Глянул и отвернулся.
А я сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Не от радости. От того, что семьдесят восемь тысяч не изменили ровно ничего.
На планёрке в понедельник Артём снова «пошутил».
***
Каждый понедельник в девять утра Регина собирала отдел. Белая доска, маркер, цифры. Кто сколько закрыл, кто в воронке, кто отстаёт.
Мне досталось докладывать третьим. Я встал, открыл блокнот – скрипт для планёрки я тоже готовил – и начал:
– За п-прошлую неделю закрыл две сделки. Общая сумма – сто д-двадцать тысяч. В воронке ещё три контакта, один на стадии договора.
Артём сидел напротив, откинувшись на стуле, крутил в пальцах ручку. Когда я закончил, он поднял руку.
– Регина Маратовна, а можно вопрос к коллеге?
Регина кивнула. Она сидела во главе стола – красные ногти, короткая стрижка, взгляд человека, которому важны только цифры на доске.
– Глеб, а ты клиентам тоже так д-д-докладываешь? – Артём улыбался. – Просто интересно, как они д-д-договор подписывают, не уснув?
Лёша засмеялся. Кто-то из девочек прикрыл рот рукой. Нина смотрела в стол.
Я стоял и чувствовал, как жар поднимается от шеи к вискам. Не злость – к злости я привык. Стыд. Как в школе, когда учительница попросила прочитать стихотворение вслух, а я застрял на первой строчке, и тридцать человек смотрели, как я открываю и закрываю рот. Мне было десять. Сейчас тридцать два. А ощущение – то же.
– Ладно, Дронов, хватит, – сказала Регина. Но не потому что заступилась. Потому что планёрка отставала от графика.
Я сел. Открыл CRM на ноутбуке и посмотрел цифры. Мои: сто двадцать тысяч за неделю. Артёмовы: девяносто. Лёшины: шестьдесят пять.
Я не сказал об этом вслух. Просто записал в блокнот, внизу страницы, мелким почерком.
После планёрки Артём прошёл мимо моего стола и бросил:
– Не обижайся, Глебушка. Это я так – по-дружески. Мы тут все свои.
Я поднял глаза.
– Я не обижаюсь, – ответил я. Без запинки. Бывают такие фразы, которые вылетают чисто, когда внутри всё горит.
Артём моргнул. Потом хмыкнул и ушёл к кофемашине.
Нина наклонилась ко мне через проход:
– Ты молодец, что не ведёшься.
Я не вёлся. Я работал. Утром приходил на сорок минут раньше всех и прозванивал базу. Вечером задерживался на час – писал скрипты, отправлял коммерческие, составлял персональные предложения для каждого клиента. Артём работал с девяти до шести, обедал по полтора часа и считал себя звездой отдела, потому что четыре года назад закрыл контракт на два миллиона.
За первый месяц я вышел на триста пятьдесят тысяч. Артём – на двести восемьдесят. Но на доске рядом с фамилиями не стояли ранги. Только цифры. И Регина ничего не сказала – ей было всё равно, кто первый, пока отдел в целом выполняет план.
А Артём шутил. Три-четыре раза в неделю. «Г-г-глеб, передай степлер». «А Ковшов п-п-подтвердит». «Кто звонил? А, это наш д-д-диктор».
Лёша смеялся каждый раз. Остальные – всё реже. Но никто не сказал «хватит».
На втором месяце Регина вызвала меня к себе. Я зашёл в её кабинет – маленький закуток со стеклянной стеной, через которую виден весь отдел.
– Ковшов, у тебя хорошие цифры, – сказала она, не поднимая глаз от экрана. – Есть клиент – «Уральская Механика». Сложные ребята, два менеджера до тебя не смогли выйти на ЛПР. Попробуй.
– Х-хорошо, – сказал я.
Она подняла глаза. Секунду смотрела на меня, будто прикидывала что-то. Потом вернулась к экрану.
– Артём говорит, тебе тяжело даются холодные звонки. Может, сосредоточишься на переписке?
Я понял. Артём ходил к Регине и рассказывал про моё заикание. Не как жалобу – как «заботу». «Глебу тяжело, может, дадим ему задачи полегче». Убрать меня с телефона – значит убрать с передовой, значит срезать половину сделок.
– Мне не тяжело, – ответил я. – Я справляюсь.
Регина пожала плечами.
– Ладно. «Уральская Механика» – твоя.
Я выходил из её кабинета и через стекло видел, как Артём смотрит на меня. Ухмылка, часы поблёскивают, ручка крутится в пальцах. Он не сомневался, что я провалю.
На «Уральскую Механику» я потратил три недели. Четырнадцать звонков, шесть писем, два раза меня посылали. На пятнадцатый звонок я попал на директора – мужик с низким голосом по фамилии Чернов. Я представился, запнулся дважды, объяснил суть, снова запнулся. Чернов слушал молча. Потом сказал:
– Ты заикаешься или волнуешься?
– Заикаюсь, – ответил я. – С д-детства.
Пауза.
– Ладно, присылай. Посмотрю.
Через неделю «Уральская Механика» подписала договор на четыреста двадцать тысяч. Чернов потом скажет мне по телефону: «Ты единственный, кто не пытался мне впарить. Просто рассказал, что есть. Мне такие нравятся».
Я принёс договор Регине. Она посмотрела на сумму и впервые за два месяца назвала меня по имени:
– Неплохо, Глеб.
Артём в тот день молчал. Весь день. Впервые за два месяца.
Но это продолжалось ровно до среды. В среду на утренней летучке он снова поднял руку и спросил, «не нужно ли Глебу п-п-переводчика для созвонов с клиентами». Лёша засмеялся. Регина сказала «Дронов, ближе к делу».
И всё. Никаких последствий. Никаких «Артём, прекрати». Просто «ближе к делу» – и дальше по повестке.
Я открыл CRM. Мои результаты за три месяца: миллион восемьсот тысяч рублей. Артёмовы: девятьсот десять тысяч. Вдвое меньше. И это старший менеджер, четыре года в компании, «звезда отдела».
Я записал эти цифры в блокнот и обвёл рамкой. Не для того, чтобы показать кому-то. Для себя. Чтобы помнить.
На четвёртом месяце Артём перестал шутить при Регине. Но в курилке, в коридоре, за обедом – продолжал. Лёша подхватывал. Остальные привыкли. Нина однажды сказала мне:
– Я бы на твоём месте пошла к Регине.
– И что скажу? – спросил я. – Что в-взрослый мужик обижается на шутки?
Нина замолчала. Она понимала. Пойти жаловаться – значит стать тем самым, за кого меня держал Артём. Слабаком, который не может за себя постоять.
А я мог. Просто не так, как от меня ждали.
***
Новый год отмечали в ресторане. Двадцать шестое декабря, пятница, отдел продаж плюс бухгалтерия плюс директор Вахтанг Зурабович – пожилой грузин с густыми бровями, который появлялся в офисе раз в месяц и говорил только про выручку.
Я не хотел идти. Но Регина сказала «обязательно», и я пришёл. Сел с краю, рядом с Ниной, заказал салат и минеральную воду. Нина посмотрела на мой стакан и ничего не сказала.
Артём сидел в центре стола, как именинник. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, часы ловят свет ресторанных ламп, голос перекрывает музыку. Он рассказывал истории. Смешные, громкие, с жестами. Лёша хохотал. Девочки из бухгалтерии улыбались. Даже Вахтанг Зурабович кивал.
После третьего тоста Артём поднялся.
– Хочу сказать пару слов, – начал он, держа бокал. – У нас в команде есть разные люди. Кто-то говорит быстро, кто-то – не очень. – Он посмотрел на меня. – Но мы все делаем одно дело, правда, Г-г-глеб?
Не «Глеб». «Г-г-глеб». При директоре. При бухгалтерии. При двадцати с лишним людях.
Кто-то засмеялся. Кто-то неловко опустил взгляд. Вахтанг Зурабович нахмурил брови – но не потому что понял, а потому что не понял, в чём шутка.
Артём продолжил:
– Нет, серьёзно, Глеб – наш секретный козырь. Клиенты так удивляются, что забывают сказать «нет». Пока п-п-поймут, что он предлагает, уже подписали.
Лёша лежал на столе от смеха. Две девочки из бухгалтерии переглянулись. Нина сжала салфетку в кулаке.
Я сидел и смотрел на свои руки. Костяшки побелели. Знакомое ощущение – как в школе, как на собеседованиях, как в каждом новом коллективе, куда я приходил и откуда потом уходил. Двадцать шесть лет одного и того же.
Но одно отличие было. Раньше я молчал и терпел. А тут я встал.
Стул отъехал назад по паркету с резким звуком. Артём замолк на полуслове. Все посмотрели на меня.
Я взял куртку со спинки стула. Надел. Застегнул.
– Г-глеб, ты куда? – спросил Артём. – Шутка же, расслабься.
– Мне п-пора, – сказал я. – Спасибо за вечер.
И пошёл к выходу.
Нина потом рассказала, что после моего ухода стало тихо секунд на десять. Потом Артём сказал «обидчивый какой» и переключился на другую тему. Вахтанг Зурабович налил себе ещё вина и ничего не спросил.
Я шёл по зимней улице и дышал паром. Минус пятнадцать, снег скрипел под ботинками, фонари горели жёлтым. Руки в карманах куртки дрожали, и не от холода.
Двадцать два раза за четыре с половиной месяца. Я считал. Каждый раз, когда Артём передразнивал, я ставил точку в блокноте, на последней странице. Двадцать две точки. Это не считая того, что он говорил, когда меня не было рядом.
На следующий рабочий день – понедельник, двадцать девятое декабря – я пришёл на сорок минут раньше, как обычно. Открыл почту. Там было письмо от «Уральской Механики»: Чернов хотел расширить контракт, добавить новую позицию. Плюс двести тысяч. Я позвонил ему в девять ноль одну, согласовал условия, отправил допсоглашение.
Когда пришёл Артём – в девять пятнадцать, с кофе из автомата – я уже закрывал сделку в CRM.
Он прошёл мимо, глянул на мой экран. Я не прятал. Пусть видит.
– Работаешь? – спросил он.
– Р-работаю, – ответил я.
Он ничего не добавил. Сел за свой стол, включил компьютер. Я видел в отражении его монитора, как он открыл CRM и долго смотрел на свои цифры.
А в январе всё изменилось.
Пятого числа, когда все вернулись с каникул, Регина собрала срочную планёрку.
– Есть тендер, – сказала она. – «Волга-Строй». Крупная строительная компания, расширяют закупки. Контракт на двенадцать миллионов в год. Это самый большой контракт, который может прийти к нам в этом квартале.
Двенадцать миллионов. Я видел, как у Артёма загорелись глаза. У Лёши отвисла челюсть. Даже Нина выпрямилась на стуле.
– «Волга-Строй» проводит тендер среди трёх поставщиков, – продолжила Регина. – Нам нужна презентация. Живая, у них в офисе, перед закупочной комиссией. Отвечает – Дронов.
Артём кивнул. Уверенно, как человек, который привык быть первым.
– Сделаю, – сказал он. – Не впервой.
Я молчал. Двенадцать миллионов – не моя лига. Такие контракты закрывает старший менеджер, и это логично. Я принял. Вернулся к своим клиентам.
Но за неделю до презентации произошло кое-что. Регина подошла к моему столу в обеденный перерыв, когда офис был почти пуст.
– Ковшов, – сказала она тихо. – Подготовь аналитику по «Волга-Строй». Их потребности, закупочный цикл, конкурентные предложения. Мне нужно на стол к четвергу.
Я посмотрел на неё.
– Это для Артёма?
– Это для тендера, – отрезала Регина.
Я подготовил аналитику. Потратил три вечера – сидел до девяти, разбирал открытые закупки «Волги-Строя», их прошлые контракты, нашёл слабые места конкурентов. Сорок страниц. Плюс скрипт для презентации – двенадцать слайдов с аргументами, цифрами, ответами на возможные возражения.
Отдал Регине в четверг. Она пролистала и сказала:
– Хорошо.
Артём получил мою аналитику в пятницу. Я видел, как Регина передала ему папку. Он открыл, посмотрел, закрыл. Даже не кивнул в мою сторону.
***
Презентация была назначена на среду, пятое февраля. Артём готовился – или говорил, что готовится. Я видел, как он сидит за столом с моей аналитикой, листает слайды. Иногда звонил по телефону, выходил в коридор, говорил громко и уверенно.
Во вторник вечером, накануне презентации, я задержался допоздна. Работал над своими клиентами, отправлял коммерческие. Офис опустел к семи, только охранник внизу и свет на нашем этаже.
Артём тоже задержался. Он сидел за столом и смотрел в экран. Без обычной ухмылки. Без часов на запястье – снял и положил рядом. Лицо бледное, на лбу морщины.
Он не заметил, что я ещё здесь. Или заметил, но ему было всё равно.
В среду утром Артём пришёл в костюме. Впервые за полгода – пиджак, галстук, лакированные ботинки. Лёша присвистнул. Регина одобрительно кивнула.
Я сидел за своим столом и работал. Презентация «Волги-Строя» – не моё дело. Артём справится, он же звезда.
Он уехал в одиннадцать. Вернулся в три.
Я понял, что что-то не так, по тому, как открылась дверь. Не распахнулась, как обычно, когда Артём врывался с шуткой на губах. А тихо, осторожно, будто он хотел проскользнуть незамеченным.
Лицо серое. Галстук ослаблен. Пиджак в руке, а не на плечах.
Регина вышла из кабинета через пять минут.
– Дронов, ко мне.
Стеклянная стена. Весь отдел видел, как Артём сидит напротив Регины, как она говорит, как он кивает. Слов не слышно, но выражение лица Регины было достаточно красноречивым. Красные ногти стучали по столу.
Артём вышел через двадцать минут. Лёша подошёл к нему.
– Ну как?
– Нормально, – бросил Артём. – Перенесли на вторую встречу. Они хотят доработки.
Но Нина шепнула мне через час, когда мы стояли у кофемашины:
– Я слышала, как Регина звонила. Он провалил. Полностью. «Волга-Строй» в шоке, хотят отказаться от тендера. Регина умоляла дать второй шанс.
– Откуда знаешь? – спросил я.
– Стены тонкие, – Нина кивнула на кабинет. – Она кричала. Я сидела рядом.
Провалил. Двенадцать миллионов – и он провалил. Мою аналитику, мой скрипт, мои слайды – всё, что я готовил три вечера, – он провалил.
Я сжал кулаки. Не от злорадства. От чего-то другого, чему я не мог сразу подобрать слово. Потом понял – от усталости. Семь месяцев я работал больше всех, приходил раньше всех, уходил позже всех. Закрывал сделки, строил базу, писал скрипты. А когда пришёл главный контракт года – его отдали человеку, который четыре раза в неделю передразнивал моё заикание.
В четверг Регина снова собрала отдел.
– «Волга-Строй» дала второй шанс, – сказала она. – Презентация в следующий вторник. Нужен другой подход.
Она обвела взглядом комнату. И посмотрела на меня.
– Ковшов, подключишься к Дронову. Подготовите вместе.
Я не ответил сразу. Посмотрел на Артёма. Он сидел с каменным лицом, но я видел – он ждал. Ждал, что я соглашусь, вытащу его, спасу контракт и его репутацию. А потом – снова «г-г-глеб, передай степлер» и «п-п-подтвердит».
– Нет, – сказал я.
Тишина. Абсолютная. Я слышал, как гудит кондиционер и как Лёша перестал дышать.
Регина нахмурилась.
– Что значит «нет»?
Я встал. Когда я волнуюсь – заикаюсь сильнее. Но в тот момент мне было всё равно.
– Семь м-месяцев, – сказал я. – Семь месяцев я работаю в этом отделе. С п-первого дня Артём передразнивает моё заикание. При всех. На планёрках. На корпоративе. При д-директоре. Никто ни разу не сказал «хватит». Ни вы, Регина Маратовна. Ни кто-то ещё.
Артём открыл рот.
– Глеб, ну это же шутки были–
– Двадцать два р-раза, – продолжил я. – Я считал. Двадцать два раза при мне. Сколько за спиной – не знаю. Каждый раз «г-г-глеб», «п-п-подтвердит», «заика наш д-д-диктор». Семь месяцев. А теперь, когда вы п-провалили самый большой контракт года – моими слайдами, моей аналитикой, которую я готовил три вечера – теперь «Ковшов, подключишься»?
Регина постучала ногтями по столу.
– Ковшов, это работа. Личное оставь за дверью.
– Я оставлял, – сказал я. – Семь месяцев оставлял. Приходил п-первым, уходил последним. Закрыл за квартал миллион восемьсот. Артём – девятьсот. В два раза меньше. Но тендер отдали ему. Потому что он говорит б-без запинок.
Я замолчал. В горле стояло что-то твёрдое, и я боялся, что если продолжу, голос сорвётся. Не от заикания – от другого.
Артём встал.
– Слушай, я не знал, что ты так это воспринимаешь. Это были просто шутки, я не хотел–
– Попроси заику, – сказал я тихо. – Ты же так меня называешь, когда м-меня нет? Нина слышала. Лёша слышал. Все слышали.
Лёша отвёл взгляд. Нина смотрела на меня, прижав руку к груди.
– Вот и попроси заику п-позвонить «Волге-Строй», – закончил я. – Семь месяцев вам не нужен заика – сейчас тоже справитесь без м-меня.
Я взял блокнот со стола. Тот самый, с точками на последней странице. Двадцать две точки. И вышел из переговорной.
Коридор был пустым. За спиной – тишина, потом голос Регины, потом кто-то заговорил разом. Я не слушал. Шёл к своему столу, и ноги были ватными, будто я пробежал десять километров. Сел на стул, положил руки на стол. Пальцы дрожали. Кулаки побелели.
Через минуту вышла Нина. Подошла, села рядом, ничего не сказала. Просто сидела. И мне стало чуть легче от того, что хоть один человек в этом офисе находился рядом молча.
Я достал телефон. Открыл сайт вакансий. Начал листать.
Вечером мне позвонила Регина.
– Ковшов, ты понимаешь, что ты сделал? «Волга-Строй» – двенадцать миллионов.
– Я п-понимаю, – ответил я.
– Тогда приди завтра и подготовь эту чёртову презентацию.
Я молчал. За окном моей квартиры падал снег. На столе лежал блокнот с двадцатью двумя точками.
– Глеб, – голос Регины стал мягче. Впервые за семь месяцев она использовала этот тон. – Я поговорю с Дроновым. Он извинится.
– Не нужны мне его извинения, – сказал я. – Мне нужно было, чтобы кто-то сказал «хватит» четыре м-месяца назад. Но никто не сказал. А сейчас поздно.
Регина помолчала.
– Ты отказываешься?
– Да.
Она положила трубку.
Я сидел на кухне и смотрел на телефон. Руки больше не дрожали. Было тихо, только холодильник гудел. Я понимал, что только что, возможно, поставил крест на своей карьере в «СтройАльянсе». Понимал, что «Волга-Строй» – это двенадцать миллионов, и из-за моего отказа могут пострадать люди, которые мне ничего плохого не делали. Нина. Девочки из смежных отделов. Компания в целом.
Но я также понимал другое. Если я сейчас приду, вытащу контракт и промолчу – всё вернётся. Артём извинится для галочки, Регина забудет через неделю, Лёша снова начнёт хмыкать. И через месяц будет «г-г-глеб, передай степлер». Потому что так устроены люди, которым ни разу не пришлось платить за свои слова.
На следующий день я пришёл на работу в девять. Не на сорок минут раньше – ровно в девять. Сел за стол, открыл CRM, начал работать со своими клиентами. «Волгу-Строй» не открывал. Артём сидел за своим столом и не поднимал головы. Лёша молчал. Регина закрылась в кабинете и весь день звонила.
Во вторник Артём поехал на повторную презентацию сам. Без моей новой аналитики, без обновлённых слайдов, с тем, что было. Я видел, как он выходил из офиса – плечи опущены, пиджак сидит криво, часы спрятаны в карман.
Он вернулся в два. Зашёл к Регине. Вышел через десять минут.
«Волга-Строй» отказала. Двенадцать миллионов ушли к конкурентам.
***
Прошёл месяц.
Я уволился из «СтройАльянса» в начале марта. Написал заявление, отработал две недели, забрал блокнот и кружку. Нина обняла меня в последний день и сказала: «Ты сделал правильно». Но я видел, что в её глазах стоял вопрос.
Через неделю вышел на работу в другую компанию. Поменьше, потише. Без Артёма, без Лёши, без стеклянных стен и белых досок.
Нина иногда пишет мне в мессенджер. Рассказала, что Артёма сняли с должности старшего менеджера и перевели на рядовую позицию. Регина так и не простила ему провал «Волги-Строя», а ему ещё и урезали процент. Лёша ушёл сам – нашёл место в другом городе. Отдел набрал двух новых менеджеров, но план в первом квартале не выполнили.
Говорят, Регина до сих пор рассказывает руководству, что виноват «тот парень, который отказался помогать». Ни слова про семь месяцев насмешек. Ни слова про двадцать два раза. Ни слова про то, что она ни разу не сказала «Дронов, прекрати».
А Артём, по словам Нины, однажды обронил в курилке: «А что я такого сделал? Пошутил пару раз». Пару раз. Двадцать два – это, видимо, «пара» в его арифметике.
Я сижу на новом месте, делаю свою работу, заикаюсь по-прежнему. Новые коллеги – нормальные. Никто не передразнивает. Одна девочка на второй день спросила, и я объяснил. Она кивнула и больше не спрашивала.
Но по ночам иногда думаю. Двенадцать миллионов. Нина, которая ни в чём не виновата. Девочки из бухгалтерии, которым срезали премию за невыполненный план отдела. Они-то не смеялись. Они просто работали рядом.
Из-за моего отказа пострадали не только те, кто заслужил. И я это понимаю. Понимал тогда, понимаю сейчас. Но когда я стоял в той переговорной и говорил «нет» – я впервые за двадцать шесть лет почувствовал, что моё заикание не делает меня кем-то, кого можно использовать и выбросить. Что я – не «заика с хорошими цифрами». Я – человек, у которого есть граница.
Может, эта граница оказалась слишком дорогой.
Регина не звонит. Артём не звонит. Никто не извинился. Всё так и осталось – открытым, незакрытым, как эти двадцать две точки в блокноте, который лежит у меня в ящике стола.
Скажите честно – перегнул я тогда? Двенадцать миллионов, люди, которые ни при чём, провалившийся план. Или правильно сделал, что не стал спасать тех, кто семь месяцев смеялся над каждым моим словом?
Как бы вы поступили на моём месте?