Прошло три месяца. Зима в тот год выдалась снежная, сугробы намело выше окон в Анниной избе, но она не жаловалась. Каждое утро, кряхтя, выходила с лопатой расчищать дорожку к колодцу и калитке. Работа спасала от дум. А думы были тяжёлые.
Катя звонила редко. Раз в неделю, по выходным, сухо спрашивала: «Как здоровье? Картошка не помёрзла?» Про тот отъезд не говорили. Анна Фёдоровна тоже молчала, только вздыхала в трубку, но старалась, чтоб дочь не слышала.
В середине февраля грянула оттепель. С крыш закапало, снег осел, почернел, дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. Анна Фёдоровна сидела у окна, штопала Павликовы носки — Катя всё же присылала их с оказией, когда кто из соседей ехал в город — и поглядывала на дорогу.
И вдруг увидела: по раскисшей, разъезженной колее, обходя лужи, идёт женщина. В короткой дублёнке, в сапогах на высоком каблуке, которые то и дело вязли в грязи, с большой сумкой через плечо. Женщина шла, спотыкаясь, хватаясь за забор, и была в ней такая отчаянность, что Анна Фёдоровна выронила штопку и привстала.
— Господи, никак Катя...
Так и есть. Дочь. Сама. Без звонка, без предупреждения.
Анна Фёдоровна кинулась к двери, накинула фуфайку, выскочила на крыльцо. Катя уже подходила к калитке, вся забрызганная грязью, раскрасневшаяся на морозце, но глаза заплаканные, губы трясутся.
— Мама! — выдохнула она и, бросив сумку прямо в сугроб, повисла у матери на шее.
— Доченька! Катенька! Что случилось-то? — Анна Фёдоровна гладила её по спине, чувствуя, как дочь вздрагивает от рыданий. — Пойдём в избу, пойдём, замёрзнешь. Осподи, да ты вся мокрая.
В избе она быстро раздула самовар, усадила Катю на лавку, стащила с неё грязные сапоги, натянула на ноги свои шерстяные носки, толстые, деревенской вязки.
— Рассказывай, — коротко приказала она, когда Катя, согревшись, отхлебнула горячего чаю с малиной. — Не просто так ты.
Катя молчала долго, смотрела в кружку, потом подняла глаза. Глаза были пустые, измученные.
— Мама, я ушла от Сергея.
Анна Фёдоровна и бровью не повела. Только вздохнула, помолчала, потом перекрестилась мелко, украдкой.
— Давно бы, — сказала тихо. — Я ещё тогда, в первый день, поняла, что не пара он тебе. Холодный он, доченька. Нутряной холод у него. Такой ничем не согреешь.
— Мама, ты не понимаешь, — Катя всхлипнула. — Он детей забрать хотел. Сказал, я нищая, жить мне негде, в общежитии у подруги, а у него квартира, работа, условия. Он в суд подал на определение места жительства детей. У меня адвоката нет, денег нет, я в декрете пять лет, меня на работу никто не берёт, специальность потеряна...
Она говорила, захлёбываясь словами, и Анна Фёдоровна слушала, и сердце её разрывалось от жалости.
— А Павлик? Леночка?
— У него пока. В школе, в садике. Он сказал: если я не отстану, он их вообще видеть не даст. Я прихожу, а он через дверь разговаривает, не пускает. Говорит, детей нет, гуляют. А я знаю, что дома они.
Анна Фёдоровна встала, прошлась по избе, скрипя половицами. Остановилась у иконы в углу, постояла, глядя на тёмный лик.
— Значит, так, дочка, — повернулась она. — Забирай детей и вези сюда. У меня хата большая, две комнаты. Печка есть, вода из колодца, но ничего, не баре. Пока тут поживёте. А там видно будет.
Катя подняла на неё заплаканные глаза:
— Мама, ты с ума сошла? Тут же глушь! Тут школы нормальной нет, работы нет. Чем мы жить будем? На твою пенсию?
— А вот это, — Анна Фёдоровна подошла к старому комоду, выдвинула ящик, достала замызганную, засаленную тетрадку. — Гляди.
Она раскрыла тетрадь. Там были какие-то записи, цифры.
— Я, дочка, не просто так сидела три месяца. Я копила. Думала, вам с детьми на подарки, на гостинцы. А выходит, на другое пойдёт.
— Что это? — не поняла Катя.
— А это я у Фёдора, у соседа, корову на лето нанялась пасти. Дояркой на ферму устроилась, вечерами. Соседям помогала огороды копать, картошку сажать. Всё деньги. Я ж не нищенка, я работать умею. Гляди: тут почти пятьдесят тысяч. Хватит, чтоб первое время перебиться. А там ты работу найдёшь. В райцентре, может, или тут, в школе, уборщицей. Не побрезгуешь?
Катя смотрела на тетрадку, на тёмные, узловатые пальцы матери, которые дрожали, перелистывая страницы, и слёзы текли по её щекам. Но это уже были другие слёзы. Не отчаяния, а надежды.
— Мамочка... — прошептала она. — Прости меня. За всё прости. За тот раз... За то, что не заступилась тогда... За то, что стыдно мне было за тебя перед ним...
— Полно, — оборвала её Анна Фёдоровна сурово. — Не время теперь виниться. Делать что-то надо.
Две недели ушло на то, чтобы вызволить детей. Сергей упирался, но Катя пришла с участковым. Сказала, что забирает вещи. Сергей, увидев полицейского, стушевался, но напоследок бросил:
— Увезёшь в эту дыру — лишу родительских прав. Я тебя предупредил.
Дети, когда увидели бабушкину избу, сначала опешили. Павлик, городской мальчик, привыкший к планшету и отдельной комнате, стоял посреди горницы и растерянно оглядывался.
— А где интернет? — спросил он.
— Нету, касатик, — улыбнулась Анна Фёдоровна. — Зато печка есть. Грейся.
— Печка? — Павлик подошёл, протянул руки к огню. — Классно. Прям как в кино.
Леночка сразу полезла на печку, свесила ноги в валенках и потребовала сказку.
Первая неделя была тяжёлой. Катя металась по избе, как в клетке. Она привыкла к городскому ритму, к тому, что всё под рукой — магазин, аптека, поликлиника. А тут — снега по пояс, до магазина три километра пешком, вода из колодца, туалет на улице. Павлик капризничал, Лена просилась домой, к папе, к игрушкам.
— Я не выдержу здесь, мама, — жаловалась Катя вечером. — Я городской человек. Я не умею ни коров доить, ни печи топить.
— А ты не умей, — спокойно отвечала Анна Фёдоровна. — Ты учись. Я научу. Не боги горшки обжигают.
И пошла учёба. Катя училась топить печку — сначала дымила на всю избу, пока мать не показала, как правильно открывать вьюшки. Училась ходить с коромыслом к колодцу — расплескала полведра, облилась, но на третий день понесла полные вёдра, не пролив ни капли. Училась доить корову — соседка Марья, подруга Анны Фёдоровны, показывала, и Катя, морщась от страха, всё же надоила пол-литра в бидон.
Павлик сначала скучал, сидел на лавке, уткнувшись в телефон, который ловил сеть только на крыльце. Но потом соседский мальчишка, Петька, позвал его на речку — снежки кидать, горку строить. И Павлик, натянув бабушкины валенки, которые были ему велики, и старый тулуп, попёрся. Вернулся красный, мокрый, счастливый.
— Бабуль, а у Петьки собака есть, Дружок! Он меня кататься на санках возил! А у вас тут с горы можно аж до самого леса! Круто!
Леночка же вообще не хотела уходить из дома. Она привязалась к кошке Мурке, таскала её на руках, кормила с ложечки сгущёнкой, отчего Мурка раздулась, как шарик, и ходила важная.
В середине марта Катя устроилась на работу. Не в школе уборщицей — в райцентре, в тридцати километрах, нашлась вакансия в маленькой гостинице администратором. Ездить надо было на попутках или на автобусе, который ходил два раза в день. Домой она возвращалась затемно, валилась с ног, но была довольная, счастливая.
— Мама, ты представляешь, — говорила она, сидя на кухне и перебирая крупу. — Директор сказал, если хорошо пойдёт, на лето переведут на полный день, и зарплата побольше. Я сама зарабатываю, мама. Свои деньги.
Анна Фёдоровна только улыбалась в усы (в свои-то шестьдесят два она усов, конечно, не носила, но привычка была такая — улыбаться довольно, щуря глаза).
Пасха в том году выдалась ранняя. Анна Фёдоровна напекла куличей, Катя красила яйца луковой шелухой — получались тёмно-коричневые, блестящие, как каштаны. Павлик с Леной помогали — вымазались все, но были счастливы.
В субботу вечером, когда уже сели ужинать, в окно постучали. Редкий случай в деревне — кто стучит в такую пору? Анна Фёдоровна пошла открывать. На крыльце, переминаясь с ноги на ногу, стоял Сергей. В дорогом пальто, с большим букетом цветов и пакетом подарков.
— Здрасте, — сказал он, глядя поверх головы тёщи. — А Катя дома?
Анна Фёдоровна хотела захлопнуть дверь, но сзади подошла Катя.
— Кто там, мама?
Увидев Сергея, она побелела.
— Ты зачем приехал?
— Поговорить надо, — он мялся, вид у него был потерянный. — Пустите хоть. Я два часа на перекладных добирался, автобус сломался, пешком шёл. Замёрз.
Катя посмотрела на мать. Анна Фёдоровна пожала плечами, мол, твоё дело, дочка.
— Заходи, — нехотя сказала Катя. — Раздевайся.
Сергей зашёл в избу. Огляделся. Чисто, уютно, пахнет сдобой и травами. Дети сидят за столом — румяные, весёлые. Увидев отца, Павлик вскочил:
— Папа! Папа приехал!
Леночка насупилась, отвернулась.
— Здравствуйте, ребята, — Сергей протянул пакет. — Я гостинцев привёз. Шоколад, мандарины.
— Садись к столу, — сухо пригласила Катя. — Есть будешь?
— Буду, — он сел, положил букет на лавку.
Ели молча. Сергей ковырял вилкой кулич, видно было, что не лезет.
— Кать, — начал он, когда Леночку увели спать. — Я дурак. Прости меня. Я без вас пропадаю. Квартира пустая, холодно, есть нечего. Я по детям соскучился... По тебе...
— Поздно спохватился, — жёстко сказала Катя. — Я тут, мама, нашла себя. Работаю, детей поднимаю. А ты что предлагаешь? Опять в клетку? Опять чтоб я молчала и терпела?
— Я меняюсь, Кать. Честно. Я психолога нашёл, хожу. Понял, что болен был. Чистота, порядок — это была мания, болезнь. Я лечусь. Дай мне шанс.
Анна Фёдоровна сидела в углу, вязала, делала вид, что не слушает, но каждое слово ловила. Сердце её разрывалось. Зять, конечно, гад, но видела она, что мужик мучается. И дети без отца растут. И Катя, хоть виду не показывает, а тоскует. По ночам не спит, вздыхает.
— Ночевать-то где будешь? — спросила она вдруг.
Сергей вздрогнул, обернулся:
— Да я... на вокзал, наверное. Или обратно пойду. Автобус утром.
— Куда пойдёшь? Ночь на дворе. Замёрзнешь. Оставайся вон на сеновале, там сено есть, тулуп дам. Не барин.
Сергей уставился на тёщу, не веря своим ушам. Катя тоже подняла брови.
— Мама, ты чего?
— А ничего. Человек же. Замёрзнет. А завтра разберётесь.
Сергей остался. Ночью он лежал на сене, укрытый старым тулупом, пахнущим овчиной и дымом, и смотрел в звёздное небо сквозь щель в крыше. И странное дело — ему было хорошо. Спокойно. Ничего не болело, не свербело, не хотелось мыть руки и протирать поверхности. Впервые за много лет он почувствовал себя просто человеком.
Утром он помог наколоть дров. Анна Фёдоровна показала, как правильно — не абы как, а чтоб и сухие были, и лёгкие. Он колол, обливаясь потом, скинул дорогое пальто, оставшись в свитере, и колол. Павлик смотрел, разинув рот:
— Папа, ты крутой! Как ты так ловко?
— Учусь, сынок, — улыбнулся Сергей впервые за полгода.
Перед отъездом он отозвал Катю в сторону:
— Я не прошу сразу назад. Я прошу... можно я буду приезжать? По выходным? Помогать тут, с дровами, с ремонтом. Я многое умею. И детям буду отцом. А ты... ты решай. Я подожду. Сколько скажешь.
Катя посмотрела на мать. Анна Фёдоровна стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и чуть заметно кивнула.
— Приезжай, — тихо сказала Катя. — В субботу. Только без цветов. Лучше продукты привези. У нас тут с этим туго.
Сергей уехал. А через неделю приехал снова. И снова. Привозил продукты, помогал чинить забор, крышу перекрыл у сарая, научился топить баню по-чёрному. Дети к нему потянулись. Леночка, поначалу дичившаяся, к Пасхе уже сидела у него на коленях и просила почитать сказку.
А в мае, когда зацвели сады, Катя сказала матери:
— Мама, он предлагает переехать обратно. Говорит, квартиру продаст и купит дом здесь, рядом. Чтобы мы были вместе, но отдельно. Чтобы и ты рядом была.
Анна Фёдоровна долго молчала, глядя на яблоню, осыпанную белым цветом.
— А ты как хочешь, дочка?
— Я хочу, чтобы у детей был отец. И чтобы ты была рядом. Он изменился, мама. Правда.
— Люди не меняются, Катя, — вздохнула старуха. — Они просто иногда... понимают что-то. Прозревают. Может, и с ним так.
Сергей купил небольшой дом в соседней деревне, в пяти километрах. Катя с детьми переехала туда. Но каждые выходные они приезжали к бабушке. Павлик с Леной бегали по огороду, помогали полоть грядки, таскали воду, кормили кур — Сергей завёл хозяйство, небольшое, но своё.
Анна Фёдоровна теперь часто сидела на лавочке у калитки и смотрела на дорогу. Ждала. Знала — приедут. Обязательно приедут. И звонкий Павлик, и Леночка с бантами, и Катя с Сергеем. Сергей теперь, когда приезжал, обнимал её, называл мамой и первый раз в жизни, тем же летом, сам, без напоминания, покрасил ей крыльцо. Своими руками. И даже не поморщился, когда краска капнула на новые джинсы.
В избе у Анны Фёдоровны теперь висела большая фотография — все вместе, в саду, на фоне яблонь. Сергей улыбается, Катя рядом, дети в обнимку. И она сама, в новом платке, который зять подарил на Восьмое марта, сидит в центре, положив руки на колени. Руки всё такие же — тёмные, в трещинках, с въевшейся землёй. Только теперь их никто не стеснялся.
И вечерами, когда за окнами темнело и завывал ветер, Анна Фёдоровна доставала ту самую тетрадку с записями, перечитывала цифры и улыбалась. Пятьдесят тысяч, заработанные потом и кровью, окупились сторицей. Не деньгами — семьёй.
Потому что своя ноша, она и есть своя. И тянет она не в могилу, а к дому. К своим.