Я очнулся от того, что было слишком тихо.
В городе так не бывает. Там всегда гудит холодильник, шуршат шины за окном, ссорятся соседи. Здесь же стояла абсолютная, ватная тишина, в которой мой собственный пульс отдавался в висках, как барабанная дробь.
Я сидел на лавке у чужого палисадника. Руки помнили холодок крашеного дерева, а в голове — ничего. Ни имени, ни адреса, ни лица. Только смутное ощущение, что произошло что-то очень плохое и очень мокрое. Я опустил взгляд. Мои светлые джинсы выше колен потемнели от влаги, и эта влага была холодной и тяжелой. Речная вода. Одежда пахла тиной и еще чем-то приторно-сладким, от чего подкатывала тошнота.
Я встал и пошел по единственной улице, уходившей вглубь леса. Деревня называлась Снулое — я прочел на покосившейся табличке.
Первое, что бросилось в глаза — отсутствие теней. День был солнечным, но от домов, от телеграфных столбов, от меня самого на землю падала лишь легкая дымка, будто кто-то стер графит ластиком. Я списал это на шок и побрел дальше.
Она ждала меня у колодца. Маленькая сухонькая старушка в ватнике и резиновых сапогах, хотя на дворе стоял июнь.
— Добегался, милок? — спросила она, и голос у нее был такой, будто сухие листья пересыпали. — Весь мокрый. Иди, обсохни. Вон в тот крайний дом.
— А вы кто? — спросил я, удивляясь, что не боюсь.
— Баба Нюра. Я тут за порядком приглядываю. Иди, не стой.
В ее доме пахло щами и сухой мятой. Было чисто, бедно и очень уютно. Баба Нюра налила мне кружку кипятку с малиной, села напротив и уставилась на меня выцветшими глазами.
— Как звать-то?
Я напрягся. В голове что-то кольнуло, и всплыло имя.
— Петр.
— А дальше?
— Не помню. Вообще ничего не помню, — вырвалось у меня. — Где я? Что это за место?
Баба Нюра вздохнула так, словно разгрузила вагон угля.
— Место снулое. Для таких, как вы. Отчаянных.
Я поперхнулся кипятком.
— Отчаянных?
— Которые сами решили уйти. По-всякому тут люди оказываются: кто с моста, кто с таблетками, кто с петлей. Место одно на всех.
Я взял кружку, сделал глоток. Вода была теплой, но вкуса не имела. Совсем. Как будто пьешь саму пустоту. Баба Нюра перехватила мой взгляд и усмехнулась беззубым ртом:
— Не ищи вкуса, милок. Здесь еда — для памяти, а не для живота. Мы уже не едим, мы вспоминаем, как это было.
Она говорила это так спокойно, как говорят о смене времен года. Я хотел возразить, закричать, но вместо этого послушно пошел за ней в маленькую каморку и провалился в сон без сновидений.
Утром я вышел на улицу и увидел других. Они появлялись из домов бесшумно, как тени. Мужик в старом костюме, который аккуратно подметал дорогу. Молодая женщина в халате, поливающая пустые грядки. Девчонка-подросток, сидевшая на крыльце с отсутствующим взглядом. Никто не разговаривал. Тишина здесь была законом.
— Тихо у нас, — раздался голос за спиной. Я обернулся. Мужик с метлой оказался рядом.
— Я Сергей Петрович. Бывший учитель, — представился он. — Местный старожил.
— А давно вы здесь?
— Семь лет. А может, семьдесят. Время тут не ходит.
— И что мы все тут делаем?
Сергей Петрович посмотрел на меня с жалостью.
— Ждем. Каждый своего.
На третий день я решил уйти. Просто пошел по дороге обратно, мимо таблички «Снулое». Лес кончился быстро, и я вышел в чистое поле. А через полчаса понял, что снова стою перед табличкой «Снулое», только с другой стороны. Дорога замыкалась в кольцо. Я попробовал снова — тот же результат. Вернувшись, я увидел Сергея Петровича. Он стоял на крыльце и кивал.
— Пробовал? Все пробуют. Здесь граница не по реке, Петр. Граница — по совести. Пока тебя не отмолят. Пока не простят за этот поступок. Пока сам себя не простишь — не выйдешь.
Я спросил у него однажды:
— А вы, Сергей Петрович? Из-за чего вы здесь?
Он долго молчал. Метла в его руках замерла.
— Семья у меня была, — наконец сказал он. — Жена, дочка. Пятый год дочке шел. Я тогда таксистом подрабатывал после школы, деньги нужны были. Ночная смена, устал, глаза слипались. А надо было отвезти их к теще на дачу. Жена просила: «Может, поспишь, вечером поедем?» А я уперся: «Сейчас сказал — значит, сейчас». Поехали. Заснул за рулем. Встречка, грузовик. Я в больнице очнулся, а они... — он сглотнул. — Их сразу. Сорок дней я продержался. А на сороковой — пошел в гараж и затянул петлю. Тут и оказался.
Он посмотрел на меня, и глаза у него были пустые.
— Только отмолить меня некому, Петр. Жена с дочкой там, в раю. И сам себя я простить не могу. Потому и мету. Вечность мету.
Я не нашелся что ответить.
Дни тянулись резиной. В соседнем доме жила та самая девчонка-подросток. Звали ее Алиса. Она единственная нарушала тишину — напевала себе под нос какую-то песенку. Однажды я застал ее за странным занятием: она бросала в пустое ведро камешки и считала вслух.
— Чего ты делаешь?
— Проверяю, слышно ли меня. Вдруг кто-то там, — она показала пальцем в небо, — услышит.
— А зачем тебе, чтобы услышали?
Алиса вдруг стала серьезной.
— Я не хотела умирать. Честно. Я просто поссорилась с мамой из-за двойки. Наглоталась таблеток, чтобы попугать. А они взяли и сработали.
У меня внутри похолодело.
— Ты тоже?.. — спросила она.
— Не знаю. Я ничего не помню.
— Счастливый, — вздохнула Алиса. — А я каждую ночь вижу, как мама плачет. И ничего не могу сделать.
После этого разговора я стал замечать странности. Женщина в халате, которую звали Лена, часами стояла и смотрела на пустую дорогу.
— Кого вы ждете? — спросил я у нее.
Она вздрогнула.
— Дочку. Она должна прийти из школы. Я обед сготовила. Я очень устала тогда. Думала, если усну и не проснусь, всем станет легче. А она теперь одна.
Баба Нюра была тут за главную. Я спросил у нее, за что она здесь.
— А я, милок, сына схоронила. Единственного. И так убивалась, что следом пошла. Думала, там встретимся. А тут — никого. Пустота.
— И давно вы здесь?
— Давно. Но я не жалуюсь. Мне работа есть — вас, потерянных, привечать.
Однажды ночью я проснулся от звука. Кто-то плакал. Я вышел на крыльцо. Плакала Алиса. Она сидела на земле, обхватив голову руками, и раскачивалась.
— Я вспомнила! — закричала она. — Я вспомнила, какой была последняя песня по радио! И запах маминых духов! Зачем? Мне же теперь еще больнее!
Я присел рядом. И вдруг меня самого накрыло.
Мост. Ночь. Перила, скользкие от дождя. Ссора. Огни города вдалеке. И шаг в пустоту. Шаг, потому что не видел другого выхода.
— Я прыгнул с моста, — сказал я вслух. — Из-за женщины. Из-за того, что она ушла. Идиот.
Алиса подняла на меня глаза.
— Значит, мы оба идиоты.
Утром я пришел к Сергею Петровичу.
— Сколько можно здесь сидеть? Мы ждем, но ничего не происходит.
— Происходит, — ответил он. — Ты начал вспоминать. Это первый шаг. Следующий — понять, что ты чувствуешь на самом деле. Не злость. Сожаление. Настоящее, выжигающее душу сожаление о том, что ты сам выбрал смерть.
Вечером я сидел на берегу реки, которая не пускала. Ко мне подошла Лена.
Она изменилась. Я не сразу понял, что именно, а потом увидел — от нее исходило слабое свечение. Теплое, золотистое, как свет от лампады. И она улыбалась. Впервые за все время.
— Ты чего? — спросил я.
Она молчала, только тепло улыбалась.
— Отпустили, — кивнула Лена. — Простили. И я себя простила. Только сейчас поняла: я же не со зла. Я от усталости. От боли. Дочка это поняла. И там, наверху, тоже поняли.
Она улыбнулась еще раз, светло и спокойно, развернулась и пошла к реке. Я хотел крикнуть, но она вошла в воду, и вода засветилась изнутри. Лена сделала шаг, другой, и вдруг ее фигура стала прозрачной, а потом рассыпалась на тысячи искр. В небо ударил тонкий луч света и медленно растаял.
Наутро баба Нюра сказала:
— Ленка ушла. Дождалась.
— Ее отмолили? — спросил я.
— Отмолили, — кивнула баба Нюра. — Не сразу это, милок. Кому год, кому десять. Кто сколько свечек поставит, кто сколько молитв прочитает. А слезы тут лишние. Слезами душу только топишь, ей оттуда выбраться труднее. Ленкина дочка, видать, на молитву упор сделала. Авось и до других очередь дойдет.
Алиса слушала и молчала.
В ту ночь я лег спать и впервые увидел сон.
Мать сидела на кухне, но это была не наша старая кухня. Она словно парила в золотистом свете, а вокруг нее мерцали свечи. Она не плакала. Она молилась. Губы ее шевелились беззвучно, но я кожей чувствовал каждое слово.
А потом она открыла глаза и посмотрела прямо на меня.
— Всё в прошлом, сынок. Я выплакала всю обиду, осталась только любовь.
И свечи вокруг нее вспыхнули ярче, меня обдало таким жаром, такой любовью. Я проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. В комнате пахло ладаном и сухими травами. Я провел рукой по лицу. Впервые я почувствовал, как щетина колет ладонь. Я нажал сильнее — появилась боль. Живая, настоящая боль.
Я вышел на крыльцо. Мир изменился. Краски стали чуть ярче. И главное — река больше не отталкивала. Она звала. Я знал, что могу войти в нее. Могу уйти туда, куда ушла Лена. Освободиться.
Я подошел к дому Алисы. Она сидела на крыльце, обхватив колени руками. Увидев меня, подняла голову.
— Уходишь?
— Ухожу.
— А мне сегодня мама приснилась, — тихо сказала Алиса. — В первый раз. Сказала: «Я знаю, что ты не хотела. Я просто очень скучаю».
— Видишь, — сказал я. — Значит, и до тебя достучались. Просто ей время нужно.
Алиса молчала, теребя край футболки. Потом спросила, не поднимая глаз:
— А там... там вообще есть что-нибудь?
Я посмотрел на реку. На ту сторону, где таял свет.
— Не знаю, — честно ответил я. — Но Лена не зря ушла. И мама моя не зря молилась. Наверное, там лучше, чем здесь.
Я помолчал, а потом сказал:
— Я тебя там буду ждать.
Алиса подняла глаза. В них блеснуло что-то, похожее на надежду.
— Правда?
— Правда. Сколько бы времени ни прошло. Дождись, когда она сможет думать о тебе без боли. Не торопись.
Она кивнула и вдруг улыбнулась — впервые за все время.
— Иди, — сказала она.
Я развернулся и пошел к реке. Вода приняла меня мягко, без сопротивления. Я оглянулся. Алиса стояла на крыльце и махала рукой. Рядом с ней появилась баба Нюра. А чуть поодаль — Сергей Петрович. Он уже не подметал. Просто стоял и смотрел.
Я шагнул вперед. И в последний момент, перед тем как свет забрал меня целиком, я увидел, как Алиса подняла руку и помахала мне еще раз. Наверное, чтобы я не забыл свое обещание.
Говорят, что молитва и память — это мостик между мирами. А как думаете вы?