Автобус, пыхтя, выкатился на асфальт и остановился так резко, что Анна Фёдоровна, державшаяся за поручень, клюнула носом вперед, больно стукнувшись лбом о чью-то сумку, висевшую на соседнем сиденье. Извиняться было не перед кем — сумка была бесхозной. Она поправила платок, съехавший на лоб, и стала пробираться к выходу, пятясь задом, чтобы не зацепить кого-нибудь своим видавшим виды мешком.
— Осторожнее, бабушка! — крикнул кто-то сзади, когда она, уже стоя на подножке, замешкалась, вглядываясь в мокрый от мороси ноябрьский пейзаж.
— Сейчас, сейчас, родимый, — пробормотала она, нащупывая ногой скользкую ступеньку.
Город встретил её запахом мокрого асфальта, выхлопных газов и какой-то чужой, спешащей жизни. В деревне уже наступала тишина, сумерки мягко ложились на поля, а здесь, в пять вечера, было ещё светло от фонарей, и люди бежали, бежали, бежали, не глядя друг на друга. Анна Фёдоровна пристроилась у автобусной остановки, поставила мешок между ног, чтобы не украли, и стала ждать. Ждать, когда пройдёт этот водоворот, чтобы перейти дорогу. Дочь Катя жила в новом районе, вон за теми высотками, что упираются верхушками в серое, низкое небо.
В руках у неё, кроме мешка с картошкой, банкой солёных огурцов и тройкой круто сваренных яиц, был ещё полиэтиленовый пакет с гроссбухом. Внучке, Леночке, на математику. Учительница сказала, что в таких толстых тетрадях удобнее всего вести черновики. Анна Фёдоровна на покосе две копны перевернула, чтобы заработать лишнюю сотню, но тетрадь купила — самую лучшую, с твёрдой обложкой, на которой красуется нарисованный глобус.
Дом, куда она позвонила по домофону, встретил её теплом и стерильным запахом хлорки. Катя открыла дверь, чмокнула в щёку, пахнущую дорогой, незнакомой косметикой, и тут же засуетилась:
— Мам, проходи, только разувайся сразу, а то натопчешь. Вот тапки, я специальные купила. Мешок давай, я его в прихожей поставлю, на газетку.
— Да чего ты, Кать, я сама, — застеснялась Анна Фёдоровна, с трудом разгибая спину и стаскивая старенькое драповое пальто, которое называла «пальтишком». Воротник был потёрт, на одной петлице не хватало пуговицы, но оно было такое родное, лёгкое.
Из глубины квартиры, из комнаты, где работал телевизор, вышел зять. Сергей. Высокий, в очках, в чистой рубашке и брюках со стрелками, хотя только что с работы. Он смотрел не на тёщу, а на то место, где она стояла.
— Здравствуйте, — кивнул он сухо.
— Здравствуй, Серёженька, — улыбнулась Анна Фёдоровна, протягивая руку, но он её руки не взял, сделал вид, что поправляет очки.
— Катя, тряпку возьми, тут, кажется, натекла лужа. С зонтика.
Анна Фёдоровна виновато посмотрела под ноги. С её зонтика, старого, чёрного, с двумя сломанными спицами, действительно накапало на глянцевый ламинат. Она быстро, по-деревенски шмыгнув носом, сунула зонт в угол и попыталась затереть лужу ногой в тапке.
— Мама, не надо! — Катя всплеснула руками. — Я сама. Иди, иди в комнату, к детям.
Дети — восьмилетний Павлик и пятилетняя Леночка — сидели в зале на пушистом белом ковре и смотрели мультики. Увидев бабушку, Лена вскочила и повисла у неё на шее. Павлик подошёл солидно, поздоровался.
— Бабушка, а что привезла?
— Ой, касатики мои! — Анна Фёдоровна прижала к себе внучку, чувствуя, как отступает холод улицы и неловкость встречи. — Внученька, красавица моя! А тебе, Пашенька, книжку я сказок привезла, старую, но хорошую, с картинками. А Леночке — тетрадку. И огурчиков, вы же любите мои огурчики.
— Бабушка, а ковёр чистый, можно мы на кухню пойдём? — спросил Павлик, покосившись на бабушкины шерстяные носки, которые она надела поверх колготок.
— Пойдём, пойдём, золотко, — засуетилась она.
На кухне всё блестело. Белая плита, белый холодильник, белые шкафчики. Анна Фёдоровна села на табурет, который Катя предусмотрительно застелила сложенным в несколько раз полотенцем, и положила руки на стол. Руки были тёмные, в трещинках, с въевшейся в поры землёй, которую не отмыть никаким мылом.
Сергей зашёл на кухню, взял из холодильника бутылку воды, налил себе в стакан, демонстративно протёр горлышко бутылки салфеткой и, не проронив ни слова, ушёл.
Анна Фёдоровна почувствовала, как у неё запылали щёки. Не от обиды даже, а от стыда. Будто она и вправду заразная.
— Кать, — тихо спросила она, когда дочь села напротив, — а может, я зря приехала? Может, не вовремя?
— Да всё нормально, мам, — отмахнулась Катя, но глаза у неё были усталые и виноватые. — Просто он устаёт на работе. Нервы. Ты не обращай внимания. Посиди с детьми завтра, пока мы на работе, ладно? А в выходные вместе куда-нибудь сходим.
Вечером был ужин. Катя налила матери суп из красивой супницы в тарелку. Анна Фёдоровна, стараясь не чавкать и держать ложку правильно, всё равно уронила каплю на белоснежную скатерть. Она тут же, испугавшись, попыталась стереть её пальцем, но размазала ещё больше. Сергей, сидевший во главе стола, медленно перевёл взгляд на пятно, потом на тёщу, потом на Катю. Ничего не сказал. Но этот взгляд был красноречивее любых слов. Катя вскочила, принесла губку с каким-то спреем и принялась оттирать.
— Да ложкой-то хоть не стучи по тарелке, мам, — не выдержала она. — Громко очень.
Анна Фёдоровна замерла, положила ложку и больше к супу не притронулась. Сказала, что наелась.
Первый день закончился тем, что она лежала на узком диване в детской, боялась повернуться на другой бок, чтобы не скрипеть пружинами, и слушала, как за стеной перешёптываются Катя с Сергеем. Слов было не разобрать, но интонация Сергея — шипящая, недовольная — доносилась отчётливо.
Утром Катя, собрав детей в школу и сад, ушла, наказав маме:
— Ты тут посиди, никуда не выходи, а то заблудишься. Павлик сам из школы придёт, ключ под ковриком. Покорми его обедом. Всё в холодильнике.
— А покормить чем? — робко спросила Анна Фёдоровна.
— Ну, разогрей котлеты, макароны свари. Только смотри, не пересоли.
Оставшись одна, Анна Фёдоровна почувствовала себя неуютно в этой стерильной квартире. Везде лежали какие-то вещи, до которых, видимо, нельзя было дотрагиваться. На журнальном столике — какие-то блестящие журналы, в ванной — полотенца разного цвета для каждого члена семьи. Для неё Катя повесила отдельное, маленькое, полинялое.
Она решила сделать уборку. Чтобы хоть чем-то быть полезной. Взяла тряпку, которую нашла под раковиной, и принялась мыть полы на кухне. Мыла по-своему, по-деревенски, обильно смачивая тряпку. Вода потекла под плинтуса.
Когда пришёл Павлик, он, сняв ботинки, пошёл на кухню и тут же закричал:
— Бабушка! Ты что наделала! У нас так полы не моют! Смотри, всё залила! Мама ругаться будет!
Анна Фёдоровна, стоя на коленях, вытирала лоб тыльной стороной ладони и виновато улыбалась:
— Да я сейчас вытру, Пашенька. Вот тряпочкой сухой пройдусь.
— Да не надо! — дёрнулся внук. — Там специальная швабра есть, с отжимом. Не умеешь — не берись.
Он достал из кладовки чудо-швабру и демонстративно, как учила мама, протёр пол заново, почти сухим. Анна Фёдоровна стояла в стороне, чувствуя себя маленькой и никчёмной.
Обед тоже не задался. Она сварила макароны. Павлик поковырял их вилкой и отодвинул тарелку.
— Невкусно. Бабушка, они разварились и слиплись. Я есть не буду. Дай денег, я чипсы куплю.
— Денег у меня нету, касатик, — вздохнула она. — А чипсы — это вредно. Ты суп поешь, вон мама суп оставила.
Но Павлик суп есть не стал, обиделся и ушёл в свою комнату.
Вечером, когда Катя и Сергей вернулись с работы, Сергей зашёл на кухню и замер. Он увидел кастрюлю с разварившимися макаронами на плите и мокрую тряпку, забытую на раковине. Медленно, брезгливо, двумя пальцами он взял эту тряпку и бросил её в таз, стоящий в прихожей.
— Катя, — позвал он ледяным голосом. — Убери это. И вообще, может, твоя мама не будет хозяйничать на кухне? Вон, в комнате пусть сидит.
Сердце у Анны Фёдоровны упало. Катя вышла, красная, как рак, и шикнула на мать:
— Мам, ну я же просила! Не трогай ничего! Вон, тряпка опять воняет сыростью.
— Я помочь хотела, — тихо сказала Анна Фёдоровна.
— Помочь... — передразнил её с порога Сергей, проходя мимо. — Лучше бы не приезжала совсем. Только лишняя возня и грязь.
Он сказал это негромко, но так, чтобы она услышала.
Ночь со второго на третий день стала для Анны Фёдоровны бессонной. Она лежала и смотрела в темноту. Вспоминала свой дом. Свою печку, которая ещё тёплая, свои половики, которые она сама ткала, свою кошку Мурку. Там она была хозяйкой, там её руки были нужны. А здесь... здесь она была как заноза, как соринка в глазу.
Утром третьего дня, когда все ушли, она приняла решение. Денег у неё было немного, ровно на обратный билет. Она аккуратно сложила своё пальтишко, собрала мешок. Тот самый, с картошкой и огурцами, до которого никто так и не дотронулся. Написала Кате записку корявым почерком: «Доченька, поеду я. Соскучилась по дому. Вы уж там живите ладно. Не поминайте лихом. Огурцы в холодильник убери, а то пропадут. Целую, мама».
Она долго возилась с хитрым замком входной двери, но всё же открыла. Лифт она вызывать побоялась — вдруг наделает чего не так — и пошла пешком по лестнице с девятого этажа. Мешок был тяжёлый, коленки дрожали, на площадках она останавливалась перевести дух.
В автобусе, который вёз её обратно, к вокзалу, она смотрела на высотки, на чужих людей, на мокрые улицы и чувствовала не обиду, а огромное, щемящее облегчение. Она ехала домой. Там, в её избе, её никто не упрекнёт за мокрую тряпку или разварившиеся макароны. Там она имеет право быть собой.
Дома она была уже к вечеру. Растопила печку, поставила чайник, достала с полки варенье, прошлогоднее, смородиновое. Позвонила Катя. Телефон, старенький, с кнопками, надрывался долго.
— Мама! Ты где?! — голос Кати был испуганный.
— Дома я, дочка. Дома.
— Как дома? Почему? Мы же не договорили...
— А чего договаривать, Катюш? — вздохнула Анна Фёдоровна в трубку. — Чужая я там. Своя ноша, она, знаешь... тянет. Вы уж живите, как знаете. А я тут, на своей земле, поживу. Сколько мне осталось.
В трубке повисла тишина, потом короткие гудки.
Анна Фёдоровна положила телефон на стол, погладила шершавой ладонью клеёнку. За окном была темень, но это была её темень, с её звёздами и с её тишиной. Она налила себе чаю в большую кружку с отбитой ручкой, откусила сахару и закрыла глаза.
Хорошо-то как дома.
Продолжение следует...