Этот роскошный черноморский гигант с колоннами стоит мертвым уже 32 года. Ресторан на 300 мест, бассейн с подогревом, балконы с видом на море — все это заброшено с 1992 года. На балконах растут деревья, а в холле — полметра листьев поверх советской мозаики.
Я стою перед этим зданием в Гагре, январь 2026 года. Рядом работающий отель, через дорогу кафе с хачапури. Жизнь идёт. А этот гигант стоит мёртвый. И стоит так уже тридцать два года.
Масштаб, который не укладывается в голове
Абхазия в советское время была всесоюзной здравницей. Сюда ехали со всей страны. Пицунда, Гагра, Новый Афон, Сухум. Санатории, пансионаты, дома отдыха. По разным оценкам, на побережье работало более 120 крупных курортных объектов.
Сейчас из них функционирует меньше трети.
Остальные стоят. Не руины в привычном смысле, а именно стоят: стены целы, этажи на месте, кое-где даже стёкла сохранились. Но внутри пусто. Годами, десятилетиями пусто.
Спрашиваю у Зураба, таксиста в Гагре, который возит туристов уже пятнадцать лет:
Говорю: сколько таких зданий в городе?
Отвечает: в Гагре? Штук двадцать точно. А по всей Абхазии? Не считал, но много. Очень много.
Спрашиваю: и никто не покупает?
Смеётся: покупают. Потом не могут ничего сделать. И всё стоит дальше.
Что случилось в 1992-м
Чтобы понять, почему эти здания пустуют, нужно вернуться на тридцать с лишним лет назад.
В 1992 году началась грузино-абхазская война. Длилась она чуть больше года. Для курортной инфраструктуры последствия оказались катастрофическими.
Часть санаториев использовали как казармы и госпитали. Часть разграбили. Часть просто бросили, потому что персонал бежал, а туристов не стало.
После войны Абхазия оказалась в международной изоляции. Экономика разрушена, население сократилось с 525 000 до примерно 240 000 человек. Те, кто остался, думали о выживании, а не о ремонте пансионатов.
Нодар, бывший инженер санатория «Москва» в Сухуме, которому сейчас шестьдесят семь лет, вспоминает:
Говорит: я работал в санатории с 1984 года. Бассейн, столовая на пятьсот человек, парк с пальмами. В 1992-м мы ушли за два дня. Я даже инструменты свои не забрал.
Спрашиваю: а потом вернулись?
Отвечает: вернулся через три года. Посмотрел и ушёл. Там уже нечего было спасать.
Почему не восстанавливают: четыре причины, и ни одна не простая
Вот что я выяснил за пять дней разговоров с местными, чиновниками, бизнесменами и просто жителями.
Первая причина: земля и собственность. Вопрос «кому принадлежит этот санаторий?» в Абхазии может не иметь ответа. Многие объекты числились на балансе советских министерств. После распада СССР права перешли к Грузии. Абхазия, не признанная большинством стран, создала свой реестр собственности. Два реестра, два понимания, кто владелец. Инвестор, который хочет вложить деньги, не может получить гарантий, что завтра не появится кто-то с другими документами.
Гамлет, предприниматель из Сухума, рассказывает прямо:
Говорит: я хотел купить один объект на побережье. Два года оформлял документы. Потом пришёл человек из Тбилиси и сказал, что это его по грузинскому кадастру. И всё встало.
Вторая причина: деньги. Восстановить советский санаторий на 200–400 номеров стоит от 500 миллионов до 2 миллиардов рублей. Это не ремонт. Это замена всех коммуникаций, перепланировка, новая крыша, сейсмоусиление. Советские нормы строительства не совпадают с современными. Проще и дешевле построить с нуля. Но строить с нуля на чужой земле рискованно по первой причине.
Третья причина: инфраструктура. Даже если инвестор решит вложиться, ему нужны дороги, канализация, электричество, водоснабжение. В советское время всё это обеспечивалось централизованно. Сейчас коммуникации изношены. Подключить новый объект к сетям, которые рассчитаны на население в два раза меньше прежнего, задача нетривиальная.
Четвёртая, и самая болезненная: статус. Абхазию признали Россия и ещё несколько стран. Для остального мира это территория Грузии. Международные инвесторы не идут. Крупные российские сети тоже осторожничают, потому что юридические риски слишком высоки.
Местный экскурсовод Анна, которая водит группы по заброшенным объектам, резюмирует коротко:
Говорит: все хотят восстановить. Никто не может. Потому что нужно одновременно решить четыре проблемы, а решается максимум одна.
Как это выглядит изнутри
Анна провела меня по трём объектам. Два в Гагре, один в Пицунде.
Первый: бывший пансионат на четыреста мест. Восемь этажей. На входе мозаика с чайками и морем. Внутри коридоры шириной в три метра, высокие потолки, остатки паркета. В одном из номеров на стене сохранился список правил для отдыхающих. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Не шуметь после двадцати трёх. Берег моря в ста метрах.
Спрашиваю Анну: когда здесь были последние постояльцы?
Отвечает: в 1992-м. Летний сезон даже не успел начаться.
Второй объект: санаторий с бассейном и лечебным корпусом. Бассейн пуст, на дне растёт трава. Лечебный корпус ещё сохранил кафельную плитку на стенах. Где-то за стеной капает вода. Тишина такая, что слышно, как ветер гуляет по этажам.
Третий, в Пицунде: курортный комплекс, который в советское время принимал до 800 человек одновременно. Территория с парком, аллеями, фонтаном без воды. Главный корпус стоит с выбитыми окнами, но конструкция крепкая. Советский бетон, который пережил войну, тридцать зим и субтропическую влажность.
Я заметил одну вещь. Внутри этих зданий время остановилось не в девяностых. Оно остановилось в восьмидесятых. Потому что ремонт в них делали последний раз при Советском Союзе. А потом наступил 1992-й, и больше сюда никто не приходил с малярной кистью.
Те, кто пытался
Не все просто смотрят и вздыхают. За тридцать лет были попытки.
В двухтысячных несколько российских бизнесменов вложили деньги в объекты поменьше. Результаты разные. Кто-то восстановил гостиницу на тридцать номеров и работает до сих пор. Кто-то бросил на полпути, столкнувшись с бюрократией.
Гамлет рассказывает про знакомого:
Говорит: он вложил пятьдесят миллионов рублей в гостиницу в Новом Афоне. Сделал десять номеров, ресторан, бассейн. Работает пять лет и говорит: окупится через двадцать. Если повезёт.
Спрашиваю: а крупные объекты?
Отвечает: крупные никто не тянет. Это другой порядок цифр и другой уровень рисков.
В 2010-х годах абхазское правительство несколько раз объявляло программы приватизации курортных объектов. Условия: инвестор получает здание, обязуется восстановить за определённый срок. На бумаге выглядит разумно. На практике сроки срывались, обязательства не выполнялись, а объекты возвращались в государственный фонд. И продолжали стоять.
Что думают местные
Вот что меня зацепило больше всего. Местные жители не злятся на эти здания. Они к ним привыкли. Для молодых абхазцев, которым сейчас двадцать пять, эти руины стояли всегда, сколько они себя помнят. Это часть пейзажа, как горы и море.
Тамара, продавщица в магазине в Гагре, тридцать один год:
Говорит: я родилась, а они уже стояли пустые. Мама рассказывает, что в детстве ходила в тот санаторий на танцы. Я не могу это представить.
Рядом сидит её мать, Лиана, пятьдесят четыре года:
Говорит: я помню, как там было. Музыка, люди, огни. Столовая работала в три смены. Сейчас смотрю на это здание и думаю: неужели мне не приснилось.
А Зураб, таксист, формулирует так:
Говорит: это наше наследство. Мы его не можем ни продать, ни починить, ни снести. Стоит и напоминает, что когда-то было лучше.
Спрашиваю: будет снова?
Долго молчит. Потом говорит: не знаю. Честно, не знаю.
Почему это важно не только для Абхазии
Я уехал оттуда с ощущением, которое не сразу смог сформулировать. А потом понял.
Эти здания, это не просто руины. Это замороженное время. Капсула, в которой законсервировался целый мир: советский отдых, южное море, танцы в столовой, минеральная вода из бювета. Мир, в который верили миллионы людей. И который закончился за один год.
Пятиэтажные корпуса с видом на Чёрное море стоят и ждут. Тридцать два года. Колонны покрываются мхом, балконы зарастают плющом, крыши проваливаются.
Но стены держатся. Советский бетон крепкий.
Вопрос в том, крепче ли он, чем обстоятельства, которые не дают эти стены восстановить. Я думаю, что нет. Но те, кто живёт рядом, продолжают надеяться. И, может быть, именно это держит эти здания на плаву. Не бетон, а надежда.