Ты мне изменил? — спросила я, когда он разнёс сервиз
Март в этом году выдался мерзким. Снег то таял, превращая двор в месиво, то снова замерзал коркой. Я ненавижу такую погоду. Но ещё больше я ненавидела то, что творилось в нашем доме.
Андрей всегда садился в своё кресло ровно в 21:00. Девять вечера — святое. Сначала «Вести», потом хоккей, если играли наши. Телевизор орал так, что за стенкой кашляла баба Шура. Но этот шум значил: всё хорошо, муж дома, жизнь идёт.
В тот вторник я зашла в комнату с кружкой какао — он любил какао на ночь — и застыла на пороге.
Телевизор работал. Диктор что-то вещал, бежала строка. Но звук отсутствовал. Полная, мёртвая тишина. Андрей сидел в темноте, уставившись в экран. Свет от телевизора делал его лицо синим, чужим, похожим на маску.
— Ты чего? — я щёлкнула выключателем. Люстра зажглась, рассыпая жёлтый свет.
Андрей вздрогнул, будто я огрела его сковородкой. Посмотрел на меня и не узнал. Секунду. Может, две. Бесконечно долгих секунды, за которые внутри меня всё оборвалось.
— Уснул, — хрипло сказал он, потирая лицо. — Выключи свет, голова болит.
Я не выключила. Поставила кружку на столик. Какао остывало, сверху образовалась противная пенка.
— Будешь?
— Потом.
Он снова уставился в беззвучный ящик. Я вышла, чувствуя, как внутри поселяется липкий страх.
Дальше — хуже.
Он перестал есть. Совсем. Тарелки утром я находила нетронутыми, еда шла в ведро. Он перестал со мной разговаривать. На вопросы огрызался: «Отстань!», «Не лезь!». Раньше он никогда так не говорил.
Я перебирала варианты. Любовница? Духами не пахнет, на работе не задерживается. Болезнь? Похудел страшно, глаза провалились. Но к врачам идти отказывается, орёт: «Здоров я!» Тогда что? Долги? Проигрыш? Наркотики? Голова шла кругом.
Ночью я проснулась от холода. Его половина кровати была пуста. Я встала, на цыпочках прошла на кухню.
Он сидел за столом, смотрел в одну точку на стене. Перед ним стояла бутылка водки и пустой стакан. Не налито, не выпито. Просто сидел и смотрел.
Я не вошла. Стояла в коридоре, прижавшись лбом к косяку, и боялась. Боялась спросить. Боялась узнать правду.
В пятницу случилось то, чего я боялась больше всего.
Я отпросилась с работы пораньше. Сказала, что плохо себя чувствую. Наврала. Просто хотела застать его врасплох. Вдруг правда баба?
Я открыла дверь тихо, ключ провернула беззвучно. В прихожей — его ботинки. Рядом — женские сапоги. Дорогие, на шпильке, с пряжками. Чужие.
Сердце упало в пятки. Я скинула куртку и на ватных ногах пошла на кухню. Голосов не было слышно. Тишина. Та самая жуткая тишина, которая преследовала меня две недели.
Я влетела в кухню, готовая убивать.
Андрей сидел за столом. Напротив него, на табуретке, сгорбившись, сидела женщина. Я узнала её не сразу — Марина, жена Лёхи, лучшего друга Андрея. За десять лет я видела её раза три, всегда при полном параде, с укладкой и маникюром. Сейчас она сидела растрёпанная, без косметики, в старом пуховике. На столе перед ними — две кружки чая. Холодного, нетронутого.
— Что случилось? — спросила я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.
Марина подняла на меня глаза, красные, опухшие.
— Лёша в реанимации, — выдохнула она. — Его вчера избили у офиса. Сказали: «Передай дружку, чтоб язык держал за зубами». Андрей, что происходит? Вы же с детства дружите!
Я перевела взгляд на мужа. Он сидел белый, как мел, вцепившись в край стола.
— Это я виноват, — глухо сказал он. — Я докладную накатал на Козловского. Нового начальника. Он с деньгами мутил, с поставщиками схематозил. А Лёха... он испугался. Он же с ними в доле.
— Что? — Марина вскочила. — Лёша? Ты врёшь!
— Он Козловскому стучал на меня, — Андрей говорил, сглатывая, давясь словами. — Два месяца. Каждый шаг мой докладывал. А когда я докладную написал, меня уволили. В среду. Подставили, обвинили в недостаче. Я пришёл домой, сел в кресло и звук выключил. Думал, всё, конец. А сегодня мне звонят — Лёху избили. Предупреждение. Мне.
Марина смотрела на него, открыв рот. Я смотрела на обоих. Лёха — предатель? Лёха, который на нашей свадьбе гулял до утра, который с моим сыном в снежки играл?
— Ты поэтому молчал? — закричала я. — Думал, я тебя брошу, как он?
Андрей отвернулся к окну. Плечи затряслись.
Я подскочила к нему, развернула, влепила пощёчину. Потом ещё одну.
— Идиот! — орала я. — Три недели молчал! Я думала, ты умираешь! Рак думала, любовницу, всё перебрала! А ты... ты просто боялся, что я с тобой не справлюсь?
Он схватил мои руки, сжал.
— А ты бы справилась? — спросил он тихо. — Без денег, без работы, с предательством друга?
Я вырвала руки, отошла к столу. Трясущейся рукой взяла его кружку, выплеснула холодный чай в раковину. Налила свежий, горячий. Поставила перед ним.
— Слушай сюда, — сказала я жёстко. — Ты без работы не останешься. Ты руками такие вещи делаешь — любой мастер обзавидуется. Помнишь, ты соседям кухню собрал? Они до сих пор пироги носят. Откроешь свою мастерскую. Мебель, реставрация, декор. Это сейчас модно. Понял?
Он смотрел на меня, не мигая. Слёзы текли по щекам, но он их не замечал.
— Мастерскую? — переспросил сипло.
— Да. А этот Козловский... мы его ещё переживём. И Лёху переживём. Если очнётся — тогда решим, прощать или нет. А пока — пей чай и думай, сколько денег надо на аренду.
Марина тихо поднялась.
— Я пойду, — сказала она. — В больницу. Андрей... если Лёша очнётся... ты придёшь?
— Не знаю, — честно ответил он. — Время нужно.
Она кивнула и вышла. Мы остались вдвоём.
Андрей взял кружку. Руки дрожали, чай плескался через край.
— Прости, — сказал он.
— Заткнись, — ответила я. — Лучше иди веник возьми.
— Зачем?
— Вон, посмотри на пол.
Я кивнула на угол кухни. Там, у стены, валялись осколки. Моя любимая сахарница, мамин подарок, разбилась вдребезги. Должно быть, когда я влетела, задела локтем.
Андрей посмотрел на осколки, потом на меня. И вдруг улыбнулся. Криво, нервно, но улыбнулся.
— Мама же убьёт, — сказал он.
— Переживёт. Главное, что ты живой.
Ночью мы не спали. Сидели на кухне, считали деньги, спорили про станки и материалы. Под утро Андрей задремал, положив голову на стол. Я укрыла его пледом и сидела рядом, слушая, как за окном капает с крыш.
Мартовская капель. Начало весны. Начало новой жизни.
Где-то в реанимации лежал Лёха, и я не знала, сможем ли мы когда-нибудь смотреть ему в глаза. Но это будет потом. А сейчас я смотрела на спящего мужа, на его осунувшееся лицо, на седину в висках, и понимала: мы справимся. Обязательно справимся.
Я налила себе чай и улыбнулась. Впервые за три недели. За окном светало. Начинался новый день.