Любовь к иллюзиям начинается с почти невинной ошибки восприятия: человек, однажды почувствовав тепло, решает, что источник этого тепла находится снаружи. Он привязывает свет к силуэту, голосу, случайному совпадению обстоятельств, и тем самым делает первый шаг в лабиринт отражений, где каждая стена кажется дверью, а каждая дверь — выходом. Но, чем дальше он погружается в этот лабиринт, тем больше обнаруживает, что все эти двери открываются в одну и ту же комнату — комнату его собственного ожидания. Иллюзия здесь не враг и не обман в грубом смысле; она — утончённая форма игры, где Бог, обреченный на бесконечную скуку, развлекается бесконечным умножением зеркал, позволяя реальности забывать саму себя, чтобы потом снова её найти.
Иллюзия любви особенно изящна, потому что она почти неотличима от самой любви. Она говорит тем же языком, использует те же жесты, строит те же храмы из слов и молчаний. Разница лишь в том, что иллюзия всегда нуждается в подтверждении, а любовь — нет. Иллюзия требует: «докажи, останься, не исчезай», а любовь тихо существует, даже если ей не на что опереться. Иллюзия — это тень, которая боится света, потому что знает: в нём она исчезнет. Любовь же — сам свет, которому не нужно ничего, кроме собственного сияния. Иллюзия - всегда зависимость. Любовь просто есть.
Любовь знает, иллюзия сомневается, любовь ждёт бесконечно, иллюзия нетерпелива, любовь стоит самой жизни, иллюзия никогда ею не станет.
Человек, увлечённый иллюзиями, становится коллекционером отражений. Он собирает взгляды, воспоминания, обещания, как будто из них можно сложить нечто цельное. Но отражения не складываются — они только множатся. В какой-то момент он обнаруживает, что живёт не в реальности, а в её бесконечных копиях, каждая из которых чуть слабее предыдущей. И тогда возникает странное чувство пустоты, похожее на тоску по чему-то, что никогда не было потеряно, потому что никогда ему не принадлежало.
И вот здесь, в этой точке внутреннего обрушения, начинает проступать любовь, как единственная настоящая реальность. Не та любовь, о которой пишут в книгах и говорят в песнях, а та, которая не нуждается в истории. Она не начинается и не заканчивается, потому что не является событием. Она — состояние бытия, в котором исчезает разделение на «я» и «другого». В этом смысле любовь не направлена на кого-то; она просто есть, как пространство, в котором всё возникает и исчезает.
Если иллюзии — это игра Бога, то любовь — это его тишина. Игра требует движения, разнообразия, смены ролей; тишина же ничего не требует, потому что в ней уже всё завершено. Но человек, привыкший к шуму иллюзий, сначала пугается этой тишины. Ему кажется, что там нет ничего — ни эмоций, ни страсти, ни привычной драматургии. И он возвращается обратно, к отражениям, потому что они хотя бы дают ощущение жизни.
Парадокс в том, что именно отказ от иллюзий не убивает любовь, а раскрывает её. Когда исчезает необходимость удерживать, доказывать, объяснять — остаётся чистое присутствие, в котором нет страха потери. Потому что нечего терять: любовь не принадлежит никому и не может быть отнята. Она не возникает между людьми — она просто становится заметной в тот момент, когда перестаёшь путать её с её отражениями.
Любовь к иллюзиям — это, по сути, любовь к игре. Иллюзия к любви — это попытка копировать реальность, не имея к ней доступа. Но в какой-то момент игра начинает утомлять, копии теряют вкус, и тогда человек, сам того не желая, делает шаг за пределы зеркал. И там, где, казалось бы, должна быть пустота, он вдруг обнаруживает нечто странное: отсутствие всего лишнего, которое оказывается самой полной её противоположностью - абсолютной свободой, колесом Сансары, местом где все начинается и кончается, местом куда ведут все пути и они же исходят.
И, возможно, именно в этот момент Бог перестаёт играть — потому что больше его не существует, Бог исчезает, чтобы закончив один цикл, начать другой, еще один бесконечный, продолжающийся в бесконечности. Свобода кончается там, где она начинается. Остаётся всегда только Любовь.
Андрей Притиск (Нагваль Модест) ©