— Галь, ты сковородку не туда повесила.
Галина Петровна замерла у плиты. Половник завис над кастрюлей.
— Куда не туда?
— Ручка должна смотреть влево. Я же объяснял.
— Витя. — Она медленно повернулась. — Ты объяснял мне, куда вешать сковородку?
— В прошлую среду. Ты, видимо, не запомнила.
Тридцать один год она вешала эту сковородку куда хотела. Тридцать один год Виктор Семёнович уходил в шесть утра на комбинат и возвращался в восемь вечера — усталый, молчаливый, пахнущий металлом и мазутом. Ел что дают, говорил спасибо, засыпал у телевизора. Идеальный муж, если честно.
Три месяца назад ему дали льготную пенсию по вредному производству. Пятьдесят два года, здоровый как бык, и теперь — дома. Постоянно. Везде. С мнением по каждому поводу.
— Галь, ты чай заварила слабый.
— Галь, шторы надо стирать раз в месяц, а не раз в сезон.
— Галь, у соседей собака лает — ты б поговорила с ними, ты же знакомая.
Она подошла к окну. За стеклом — ноябрь, мокрый асфальт, голые тополя.
— Витя, — сказала она спокойно, — ты на пенсии три месяца. А мне кажется — три года.
Он поднял глаза от газеты. Настоящей газеты, бумажной — он теперь выписал районную, «чтобы быть в курсе».
— Это комплимент?
— Это диагноз.
Он хмыкнул и снова уткнулся в статью про благоустройство дворов. Галина Петровна поставила половник на подставку. Потом передвинула сковородку. Ручка смотрела вправо.
Принципиально.
Дочь позвонила в обед, как обычно — на бегу, между совещаниями.
— Мам, ну как вы там?
— Живём, — сказала Галина Петровна. — Папа изучил содержимое всех шкафов и составил список того, что надо выбросить.
— Список?!
— На двух листах. С обоснованием по каждому пункту.
В трубке помолчали.
— Мам, может, ему в секцию какую-нибудь? Шахматы там, рыбалка?
— Ань, он вчера полчаса объяснял мне, как правильно складывать пакеты.
— Какие пакеты?
— Целлофановые. Оказывается, я всю жизнь делала это неправильно.
Ночью Галина Петровна лежала и смотрела в потолок. Виктор сопел рядом — ровно, спокойно, совершенно довольный жизнью. Ей хотелось его слегка придушить подушкой. Чисто символически.
Утром он встал в шесть. Привычка — не вытравишь. Загремел на кухне, и она подумала: ну вот, сейчас сделает кофе, тихо посидит. Нет.
— Галь, у нас кофемолка барахлит.
— Витя, восемь минут седьмого.
— Я слышу. Просто говорю — надо отнести в ремонт. Или новую купить. Я узнал — вон та, с жерновами, лучше. Я вчера читал обзоры.
Она приподнялась на локте.
— Ты вчера читал обзоры кофемолок?
— Ну да. До половины двенадцатого.
Галина Петровна встала, намотала халат и пошла на кухню. Там уже было прибрано, чайник вскипячён, и на столе лежала вырезка из газеты — статья про вред растворимого кофе.
Она налила себе кружку растворимого. Села. Выпила молча, глядя на вырезку.
Виктор подсел напротив. Сложил руки. Вид — человека, у которого есть повестка.
— Галь, я тут подумал. Нам бы надо разобрать кладовку.
— Когда?
— Сегодня.
— Витя, у меня сегодня Нинка придёт, мы собирались...
— Нинка подождёт. Кладовка — нет.
Нинка не подождала. Нинка приехала в два, с пирогом и новостями, и застала картину: Галина Петровна стоит в дверях кладовки с коробкой в руках, Виктор Семёнович сидит на табуретке посреди коридора и сортирует старые журналы.
— О, Витя на пенсии! — сказала Нинка радостно. — Хозяйничает!
— Навожу порядок, — поправил Виктор, не поднимая головы. — Этот журнал девяносто седьмого года. Галь, зачем ты хранила?
— Там рецепт был.
— Какой рецепт?
— Не помню. Но был.
— Логика железная.
Нинка переглянулась с Галиной Петровной. Галина Петровна закатила глаза так выразительно, что Нинка немедленно спрятала усмешку в шарф.
— Витя, — сказала Нинка осторожно, — а ты не думал, чем заняться? Ну, для души?
— Я занят, — сказал Виктор.
— Ну, помимо кладовки.
— Я думаю.
— О чём?
— О гараже. Там вообще катастрофа.
Нинка ушла через час — пирог оставила, сочувствие тоже. На пороге шепнула Галине Петровне:
— Галь, ты держись. Мой после выхода на пенсию две недели переставлял мебель. Потом успокоился.
— Твой через две недели на дачу уехал.
— Ну да, — согласилась Нинка. — Это помогло.
Вечером Виктор выложил на стол список. Опять список.
— Вот. Кладовка разобрана. Завтра берёмся за балкон.
Галина Петровна посмотрела на список. Потом на мужа. Потом снова на список.
— Витя. Ты счастлив?
Он моргнул.
— В каком смысле?
— В прямом. Тебе хорошо?
— Я... занят. Дел полно.
— Это не ответ.
Он помолчал. Поправил очки, которые в последнее время носил постоянно — для солидности, Галина Петровна подозревала.
— Галь, не начинай философию на ночь.
Она убрала список в ящик стола. Молча.
Балкон случился в субботу. И всё началось из-за банки.
Обычной трёхлитровой банки, в которой Галина Петровна хранила старые пуговицы. Лет двадцать хранила — на всякий случай. Случай так и не наступил, зато пуговиц было уже под триста штук, разных, красивых, с пальто, с платьев, с детских курточек Аниных.
— Выбрасываем, — сказал Виктор.
— Не выбрасываем.
— Галь. Это хлам.
— Это мои пуговицы.
— Ты ими пользовалась хоть раз за двадцать лет?
— Витя, убери руки от банки.
Он поставил банку обратно. Но смотрел на неё так, как смотрят на приговорённых.
— Галина. — Он перешёл на полное имя, значит, всерьёз. — Мы не можем жить в захламлённой квартире. Это влияет на качество жизни, на настроение, на...
— На твоё настроение?! — Она развернулась. — Витя, это моя квартира тоже! Тридцать лет я тут жила, пока ты на своём комбинате травился! Тридцать лет я сама решала, что хранить, а что выбрасывать! А теперь ты вышел на пенсию и решил, что стал главным по пуговицам?!
Он молчал.
— Ты знаешь, что ты делаешь? — Голос у неё стал тише, что было хуже крика. — Ты изводишь меня. Каждый день. Со списками, с правилами, со своими обзорами кофемолок. Я хожу по собственной кухне и боюсь сковородку не туда повесить!
— Галь...
— Нет, ты послушай. Я рада, что ты дома. Я рада, что ты живой и здоровый, что не надышался там своего производства до инвалидности. Но ты не на комбинате! Здесь не надо всё контролировать! Здесь люди живут!
Виктор сел на старый табурет, который стоял на балконе ещё с девяностых. Табурет скрипнул. Долго молчал — смотрел на соседские крыши, на антенны, на голубя, который устроился на карнизе напротив.
— Я не знаю, как иначе, — сказал он наконец. Тихо. Совсем не по-хозяйски.
Галина Петровна опустилась рядом на старый шезлонг. Пружина привычно кольнула под левой лопаткой.
— Что — иначе?
— Быть дома. — Он не смотрел на неё. — На комбинате — понятно. Там всё расписано. Смена, задача, результат. А тут я хожу и не знаю, зачем я тут. Вот и придумываю себе... задачи.
Она смотрела на его профиль. На висок с сединой. На руки, сложенные на коленях — большие, рабочие руки, которые привыкли что-то делать.
— Витенька, — сказала она. Впервые за три месяца — Витенька, не Витя. — Ты не на смене.
Он повернулся. Посмотрел на неё — растерянно, почти по-мальчишески.
— А где я?
— Дома. Просто дома.
Голубь на карнизе напротив переступил лапами и улетел. Они оба посмотрели ему вслед.
— Я не умею просто так, — признался Виктор. — Без дела сидеть — не могу. Начинаю злиться.
— Так найди дело. Настоящее. — Галина Петровна взяла банку с пуговицами, повертела в руках. — Ты же руками умеешь всё. Сколько лет соседи просили полку прибить — ты всегда занят был.
— Полку?
— И не только. Михалыч снизу третий год с проводкой мается. Петровна с пятого — ей кран течёт. Да у половины подъезда дел на год вперёд.
Виктор помолчал. Что-то в нём медленно, со скрипом, как тот табурет, переставлялось на новое место.
— Думаешь, попросят?
— Витя. Ты им только скажи, что вышел на пенсию. Они тебя с руками оторвут.
Он хмыкнул. Не язвительно — по-настоящему, с теплом.
— А кладовка?
— Кладовка никуда не денется.
— А пуговицы?
Галина Петровна поставила банку обратно на полку. Ручкой от пуговиц — в его сторону.
— Пуговицы остаются. Это не обсуждается.
Он поднялся, потянулся, хрустнул плечами.
— Ладно. Схожу к Михалычу.
— Вот. Видишь? Смена началась.
Он уже шёл в коридор, на ходу доставая из ящика отвёртку. Галина Петровна смотрела ему вслед и думала, что тридцать лет прожила с человеком, который без дела — не человек. Просто не знала об этом.
За окном ноябрь стал чуть светлее. Или показалось.