Света стояла посреди того, что еще неделю назад было гостиной, и пыталась сопоставить картинку в голове с тем, что видели глаза.
Картинка в голове была уютной: диван, на котором они с Пашей смотрели сериалы, кресло у окна, где она читала по выходным, журнальный столик со стопкой книг.
Глаза же видели щепки. Диван был вспорот, из него торчали клочья поролона, перемешанные с окурками и осколками стекла. Книги из стопки валялись в луже темной жидкости, которая пахла перекисшим пивом. Кресло стояло кособоко, с перебитой ножкой. Люстра, которую она сама выбирала три года назад, висела на одном проводе.
Муж стоял у нее за спиной и молчал. Света почувствовала его тяжелое дыхание и обернулась. Лицо у Паши было серое, на щеках выступили желваки. Он смотрел на стену, где огромным пятном расплылась чья-то пьяная выходка, судя по цвету — смесь кетчупа и чего-то еще. Следы от бутылок, которыми кидались в стену, зияли свежими сколами штукатурки.
— Паш, — тихо сказала Светлана. Голос у нее сел, потому что она уже кричала сегодня. Кричала, когда только открыла дверь и увидела этот ужас.
Павел не ответил. Он медленно прошел по хрустящему под ногами мусору, подошел к окну. Стекло было цело, но подоконник был залит чем-то липким и утыкан окурками. Он постоял, глядя во двор, потом вернулся и так же медленно пошел в прихожую, где на тумбочке лежал его телефон.
Света пошла за ним. Она знала, что муж будет делать. В прихожей было, пожалуй, хуже всего. Зеркало, висевшее на стене, было разбито вдребезги. Осколки валялись в обуви, которая была раскидана по всему полу. Парадные туфли Павла, итальянская кожа, были залиты пивом.
— Ты куда звонишь? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— В отдел, — глухо сказал Павел, набирая номер. — Алло, дежурная часть? Соедините с майором Ветровым, пожалуйста. Да, я знаю, что поздно. Скажите, что это Павел Андреевич Григорьев по делу о погроме.
Он говорил спокойно, но у Светланы от этого спокойствия мурашки бежали по коже. Она знала это его состояние — ледяное бешенство. Лучше бы он орал.
Пока Паша разговаривал, она отошла в сторону и оперлась спиной о стену. Перед глазами стояло лицо Глеба, Пашиного сына. Этого красавчика с ямочками на щеках, который приехал из райцентра в Москву поступать в и которому они, дураки, предложили пожить в квартире, пока сами будут в отпуске. «Бать, теть Свет, да я тише воды, ниже травы, я вообще целыми днями в библиотеке, только ночевать приду». А они еще радовались, что помогают парню. Квартира же пустует, пусть поживет.
Света вспомнила, как Глеб умильно благодарил их, как помог донести чемоданы до такси. Ямочки, блин...
Приехали они сегодня вечером, на день раньше. Измотались, хотели в душ и спать, а попали в зону боевых действий.
Павел закончил разговор и сунул телефон в карман куртки, которую так и не снял.
— Ветров сказал, приезжать завтра утром. Сейчас уже бесполезно, протокол все равно составлять будем с понятыми. — Он помолчал. — Но он сказал, что парня могут вызвать для беседы. Если мы напишем заявление.
— А мы напишем? — спросила Светлана, хотя ответ ей был уже известен. Просто хотелось услышать это от него.
Павел твердо посмотрел на нее.
— Света, он уничтожил наш дом. Мы в него вкладывались. Я за этот диван ползарплаты отдал. Ты сама его выбирала. А он... — Павел махнул рукой в сторону комнаты, не в силах подобрать слова.
— Ладно, — кивнула Светлана. — Завтра так завтра.
Они не стали ничего убирать. Просто постелили свежее белье на кровать в спальне. Света долго не могла уснуть, слушая, как Павел ворочается рядом. Где сейчас этот Глеб? У своей матери? Или у друзей? Наверное, дрыхнет без задних ног, довольный.
Утром они поехали в отдел. Майор Ветров, грузный мужик лет пятидесяти, с хитрющими глазами, выслушал их, прочитал заявление, которое они накатали дома, и почесал затылок.
— Сумму ущерба указали?
— Предварительно — около семисот тысяч, — сказал Павел. — Мы потом точнее посчитаем, чеки есть.
— Ого, — присвистнул Ветров. — Это уже не шутки. А доказательства?
— У нас дома камеры, — вмешалась Светлана. — В каждой комнате, кроме ванной и туалета. Мы их для безопасности ставили, чтобы за собакой присматривать. Собаки уже нет, а камеры остались.
Глаза у Ветрова стали еще хитрее.
— То есть у вас есть видео того, что там происходило?
— Валом, — жестко сказала Светлана. — Все до последней секунды.
— Отлично. Тогда, Павел Андреевич, вы завтра скиньте запись следователю, я скажу какому. А пока, — он полистал бумаги, — парня вашего, Глеба Павловича, мы вызовем для объяснений. Подписку о невыезде пока брать рано, но если подтвердится сумма...
Ветров не договорил, потому что в этот момент в дверь кабинета постучали, и заглянула секретарша.
— Игорь Петрович, там к вам женщина, говорит, по тому же делу. Григорьева Оксана Викторовна. Бывшая жена заявителя.
Светлана внутренне подобралась. Ну, началось.
Ветров вздохнул.
— Пусть заходит. Все вместе и поговорим.
Оксана ворвалась в кабинет, как фурия. Это была женщина с такими же ямочками на щеках, как у Глеба, только заплывшими от возраста и, видимо, от регулярного употребления чего-то покрепче чая. Крашеная блондинка с начесом, в леопардовой жилетке поверх черного платья. Следом за ней, мялся на пороге долговязый парень — Глеб.
— Паша! — закричала Оксана с порога, не обращая внимания на Ветрова. — Ты что творишь, старый пень?! На родного сына заявление накатал? Совесть-то есть?!
Павел побледнел, но сдержался.
— Здравствуй, Оксана. Совесть у меня есть. А у нашего сына, видимо, нет.
— Да какие там вещи?! — Оксана обвела рукой пространство, как будто тут была вся обстановка квартиры. — Подумаешь, диван старый, табуретки какие-то! Ребенку жизнь ломаешь из-за вещичек! Он, может, в институт поступил, в Бауманку! Будущий инженер! А ты его под статью хочешь подвести!
Глеб стоял за спиной матери, шаркая ногой по полу, и делал вид, что ему ужасно стыдно. Но Светлана видела краем глаза, как он зыркнул на отца — не по-детски, со злобой.
— Оксана Викторовна, успокойтесь, — вмешался Ветров. — Здесь отдел полиции, а не базар. Вы по какому вопросу?
— По какому вопросу? По тому самому! Заберите заявление! Мы все вернем! Честное слово, вернем! Не сразу, но вернем!
— Когда вернете? — подал голос Павел.
Оксана на мгновение замялась, но быстро нашлась.
— Ну, Глеб учится, ему на жизнь надо. Он же не сразу миллионером станет. Будем понемногу отдавать. Лет за десять, может, чуть больше. Ну а что? Рассрочка! Вы же люди свои!
Светлана даже рот открыла от такой наглости.
— Свои? — переспросила она. — Оксана, вы вообще слышите, что говорите? Мы в Турции были неделю, прилетаем, а у нас квартира в руинах. Нам сейчас там жить надо, сегодня, а не через десять лет! У меня вещи личные уничтожены, мне в чем на работу ходить?
— Ах, вещички! — взвилась Оксана, переключаясь на Светлану. — А ты вообще молчи! Пришла на готовенькое, мужика с квартирой отхватила, а теперь на его сына катишь! Тебе лишь бы побольше содрать, гадина!
— Оксана! — рявкнул Павел так, что даже Ветров вздрогнул. — Замолчи! Еще одно слово про Свету — и я тебя сам отсюда выставлю.
Оксана поперхнулась, но замолчала, только сверкнула глазами. Ветров воспользовался паузой.
— Значит так, граждане. Заявление принято, материалы зарегистрированы. Глеб Павлович, подойдите сюда. Сейчас мы с вами побеседуем в присутствии матери, а потом, если понадобится, вызовем вас еще.
Глеб нехотя подошел. Он был похож на отца в молодости, Светлана это видела по старым фото. Те же черты, та же стать. Но взгляд был другой — скользкий, как у мамы.
Пока Ветров беседовал с Глебом, а Оксана пыталась вставлять комментарии, Светлана листала на телефоне видео. Она уже успела просмотреть их мельком утром, с ужасом и отвращением. Там была оргия какая-то, а не вечеринка. Человек пятнадцать, музыка, бухло рекой. Кто-то танцевал на столе (потом стол, естественно, рухнул). Кто-то справлял нужду в цветы. А под конец, когда основная масса уже разошлась или валялась без сознания, в объектив камеры в коридоре попала сцена, от которой у Светланы свело скулы.
Глеб и девчонка. Совсем девчонка, на вид лет пятнадцать, не больше. Короткая юбка, тощие ножки, растекшаяся тушь. Они стояли в коридоре, привалившись к стене, и занимались совсем не тем, чем положено заниматься в прихожей. Девчонка была пьяна в стельку, едва на ногах держалась. Глеб был пьян, но активен. Камера зафиксировала все четко: лица, действия. Это была не любовь, это было уголовно наказуемое деяние.
Светлана тогда, ночью, когда увидела это, сначала хотела стереть. Пожалела девчонку, пожалела, что такое попадет в руки следствия. Потом решила подождать. А сейчас, глядя на хамскую рожу Оксаны и на угрюмого, но нераскаявшегося Глеба, она вдруг почувствовала холодную злость. У нее есть рычаг. И очень серьезный.
Ветров закончил беседу и отпустил Глеба с матерью под подписку о невыезде, несмотря на возмущения Оксаны.
— Пока только так, сумма ущерба должна подтвердиться, — объяснил он Павлу и Светлане, когда они остались втроем. — Но видео, которое вы сбросите, сильно упростит дело. Там же, я так понимаю, и лица всех участников видны?
— Видны, — кивнул Павел. — Мы завтра скинем.
Светлана молчала, теребя ремешок сумки. В голове крутилось: показать или не показать то видео? Про малолетку... Глебу восемнадцать исполнилось, девчонке явно нет. Это статья, реальная статья. И конец его «Бауманке», и всей будущей жизни. С одной стороны — поганца проучить надо. С другой — а надо ли ей это? Она не родная мать, но она женщина. И девчонку ту жалко.
Дома они принялись разбирать завалы. Павел ходил мрачный, собирал осколки, выносил мешки с мусором. Светлана пыталась оттереть пятна, но поняла, что проще выбросить часть вещей. К вечеру они выдохлись и сели пить есть на кухне, единственном более-менее уцелевшем месте.
— Паш, — начала Светлана осторожно. — Я хочу тебе кое-что показать. Только ты не ори сразу.
Она протянула ему телефон с открытым видео. Павел взял, включил. Смотрел минуты две, потом лицо его окаменело.
— Это когда? — спросил он хрипло.
— Под утро, судя по времени. Все разошлись уже почти. А эти двое... в коридоре.
Павел отдал телефон, встал, подошел к окну.
— Света, ты понимаешь, что это такое?
— Понимаю. Поэтому и не показывала никому. Ни тебе, ни следователю. Думала, может, ну его? Проучим по-другому?
Павел резко обернулся.
— По-другому? — Голос у него был звенящий. — Света, он нас.ил.ует пьяную девчонку в нашем коридоре! Под камерами! Он что, идиот? И ты предлагаешь это спустить?
— Я не предлагаю спустить! — тоже повысила голос Светлана. — Я просто не знаю, что с этим делать! Если мы отдадим это следователю, Глеб сядет. Надолго. Ты этого хочешь?
Павел молчал, смотрел в пол. Потом сел обратно на табуретку.
— Я не знаю, чего я хочу, — сказал он устало. — Я хочу, чтобы этого не было. Чтобы не было этой вечеринки, этого разгрома, этого видео. Но оно есть. А он мой сын, Света. Как я могу его посадить?
— А как ты можешь это скрыть? — тихо спросила Светлана. — Если мы скроем, мы становимся соучастниками. Мы покрываем преступника. И потом, если всплывет, нам же и достанется. И девочка та, неизвестно кто она и где. Может, ее родители ищут.
— А если это была его девушка? — слабо возразил Павел. — Может ей тоже восемнадцать?
— Паш, ты посмотри на нее внимательно. Ей от силы пятнадцать. И она в отключке. Это не девушка, это жертва.
Они просидели на кухне до полуночи, перебирая варианты, но ни к чему не пришли. Света легла спать с тяжелой головой.
На следующий день позвонила Оксана. На этот раз голос у нее был не воинственный, а вкрадчивый.
— Пашенька, — запела она в трубку, — может, встретимся, поговорим по-человечески, без ментов? Ну что вы в самом деле? Глебка дурак, конечно, перепил, друзья его надоумили. Мы готовы возместить, правда готовы. Не десять лет, давай за год? Ну, за два? Я займу, продам кое-что.
Павел слушал и молчал. Светлана видела, как желваки на его лице ходят.
— Оксана, дело не в деньгах, — сказал он наконец. — Дело в принципе. Он вел себя как свинья. И, кстати, это не только вечеринка. Есть кое-что похуже.
— Что хуже? — насторожилась Оксана.
— Неважно. Следователь разберется.
— Какой следователь? Паша, ты чего? Там же вещи только! За вещи мы заплатим! Что еще?
— Я сказал, неважно. — И Павел отключился.
Светлана поняла, что он не выдержит, сдаст Глеба с потрохами, если на него надавить. И тогда действительно тюрьма.
Вечером того же дня в дверь позвонили. На пороге стояла незнакомая женщина, заплаканная, с растрепанными волосами, и держала за руку ту самую девочку с видео. Ту, в короткой юбке. Девочка была одета в спортивный костюм, смотрела в пол и шмыгала носом.
— Вы Григорьевы? — спросила женщина дрожащим голосом.
— Да, — растерянно ответила Светлана.
— Я мать вот ее, — женщина кивнула на девочку. — Можно войти?
Светлана посторонилась. В прихожей, среди разбитого зеркала и мусора, разговор получился странным и страшным.
— Мне соседка ваша, Людмила Сергеевна, сказала, что у вас камеры есть, — начала женщина, которую звали Марина. — И что вы, наверное, видели, что мой ребенок тут делала. Она три дня дома не ночевала, мы с ума сходили, в полицию заявляли. А вчера она сама пришла, пьяная, вся в синяках. Рассказала, что была на какой-то вечеринке, что ее парень какой-то изна.сило.вал, а она ничего не помнит. Я ее еле разговорила. Его зовут Глеб.
Павел вышел из комнаты и встал рядом со Светланой.
— Мы его отец и мачеха, — глухо сказал он. — И мы не в восторге.
Марина посмотрела на него с ужасом и надеждой одновременно.
— Значит, видео есть? Вы видели, что он с моей дочерью сделал? Она же ребенок, ей четырнадцать только исполнилось!
У Светланы сердце упало. Четырнадцать!!!
— Видели, — сказала она тихо. — И это... это плохо.
— Отдайте мне запись! — Марина шагнула вперед. — Я в полицию пойду! Я этого козла посажу! Он мою девочку изнас.ило.вал!
Лера всхлипнула громче и уткнулась лицом в плечо матери.
Светлана и Павел переглянулись. Вот он, момент истины. Скрывать уже нельзя. Даже если они сейчас не отдадут видео, мать пойдет в полицию, начнутся разбирательства, экспертизы, и Глеба все равно вычислят. А они окажутся теми, кто укрывал преступника. Или, что еще хуже, уничтожил улики.
— Садитесь, — сказал Павел устало, показывая на единственный уцелевший стул в прихожей. — Давайте разберемся спокойно.
Они пошли на кухню. Марина села, Лера встала рядом, не поднимая глаз. Павел тяжело опустился на табурет.
— Марина, я понимаю ваше состояние, — начал он. — Но давайте по порядку. Ваша дочь была в состоянии дать согласие на то, что произошло? Судя по видео, нет. Это преступление. И мой сын, если это подтвердится, должен ответить. Я не буду его покрывать.
Марина всхлипнула, но уже от облегчения, что ли.
— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам.
— Но есть одно «но», — продолжил Павел. — Это мой сын и мне трудно. Очень трудно. Но закон есть закон. Видео мы отдадим. Только, пожалуйста, дайте нам день. Надо поговорить с ним самим, с Глебом. До того, как это уйдет в официальные органы. Я хочу услышать от него, что произошло. И чтобы он сам пошел и признался. Может, это смягчит приговор.
Марина задумалась, покусывая губу.
— А если он сбежит? — спросила она. — Если вы его предупредите, а он — деру?
— Он под подпиской, — вмешалась Светлана. — Не сбежит. И потом, мы за ним присмотрим. Мы вам обещаем, видео будет у следователя. Но дайте нам шанс поговорить с ним по-человечески. Он ведь наш ребенок.
Марина долго смотрела на них, потом перевела взгляд на дочь.
— Лера, что скажешь? — спросила она тихо. — Ты как?
Лера подняла голову. Глаза у нее были красные, опухшие, но в них мелькнуло что-то похожее на остатки детской наивности.
— А он... он правда в тюрьму сядет? — спросила она шепотом.
— Скорее всего, да, — ответил Павел честно.
Девочка помолчала, потом неожиданно сказала:
— А я его не помню почти. Только что больно было и страшно. И потом, как уходила, он спал уже.
Марина обняла дочь и кивнула Павлу.
— Хорошо. До завтра. Завтра мы идем в полицию. Вы с нами?
— Мы с вами, — твердо сказала Светлана.
Когда Марина с Лерой ушли, Павел долго сидел на кухне, глядя в одну точку. Потом взял телефон.
— Я позвоню Глебу, — сказал он. — Пусть приедет завтра утром.
Глеб приехал утром, хмурый, с опухшей рожей, явно невыспавшийся. Оксана, конечно, увязалась с ним.
— Опять вы, — буркнула она, заходя в квартиру и оглядывая мусор. — Ну чего вам еще?
— Проходите на кухню, — сухо сказал Павел. — Разговор серьезный.
На кухне уже сидела Светлана. Перед ней на столе лежал телефон с открытым видео.
— Садись, Глеб, — Павел указал сыну на табурет. — Смотреть будешь.
Он включил видео и протянул телефон Глебу. Тот сначала смотрел с недоумением, потом лицо его вытянулось, потом побелело.
— Это... это когда? — пробормотал он.
— А ты не помнишь? — ледяным тоном спросила Светлана. — Как девочку несовершеннолетнюю наси.ло.вал, не помнишь?
— Да какое насиловал! — взвилась Оксана, пытаясь выхватить телефон. — Она сама пришла! Сама хотела!
— Она была в отключке, Оксана! — рявкнул Павел так, что та отшатнулась. — Ей четырнадцать лет! Это статья.
Глеб побелел еще сильнее, руки задрожали.
— Пап, я не знал... я думал, ей восемнадцать... она говорила, что восемнадцать... — залепетал он.
— А то, что она еле на ногах стояла, ты не заметил? — вставила Светлана. — Или тебе было все равно?
— Мам, — Глеб повернулся к Оксане, — мам, что делать? Я не хочу в тюрьму!
Оксана заметалась по кухне.
— Паша! Паша, ты же отец! Не дай сыну сгнить! Сотри эту запись! Мы все отдадим, все, что скажешь! Квартиру продам! Только не губи!
Павел смотрел на нее и на сына и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он вспомнил, как Глеб маленьким сидел у него на плечах, как учил его на велосипеде кататься. И вспомнил разгромленную квартиру, уничтоженные вещи, и глаза той девчонки, Леры.
— Поздно, Оксана, — сказал он устало. — Ее мать была здесь вчера. Они идут в полицию сегодня. Мы идем с ними и видео отдадим.
— Ты не посмеешь! — заорала Оксана. — Он твой сын! Твоя кровь!
— Да, он мой сын, — тихо ответил Павел. — И поэтому я не могу допустить, чтобы он стал наси.льни.ком и думал, что это сойдет с рук. Пусть ответит. Может, это его исправит.
Глеб вдруг сполз с табуретки и бухнулся на колени.
— Пап, не надо! Пожалуйста! Я все починю, все куплю, я работать буду!
Света отвернулась, чтобы не видеть этого унижения. Она чувствовала себя палачом, но в то же время понимала: если они сейчас сдадутся, Глеб так и будет жить с чувством безнаказанности. А Лера? Кто за нее заступится?
В прихожей раздался звонок. Светлана пошла открывать. На пороге стояла Марина с Лерой и участковый, которого они видели в отделе.
— Мы готовы, — сказала Марина. — Вы с нами?
Светлана кивнула и обернулась в сторону кухни.
— Паш, идем.
Павел вышел в коридор, за ним, пошатываясь, выполз Глеб. Оксана повисла на нем.
— Не отдам! — завопила она. — Не пущу!
Участковый козырнул.
— Гражданка, не мешайте следственным действиям. Глеб Павлович, вам надлежит пройти с нами для дачи показаний.
Глеб посмотрел на отца. В его глазах была такая смесь ненависти и отчаяния, что Павел чуть не дрогнул. Но Света взяла его за руку, и он выдержал этот взгляд.
Они вышли на улицу. У подъезда стояла машина. Марина с Лерой сели на заднее сиденье, участковый пригласил Глеба занять место рядом с водителем. Оксана продолжала голосить, но ее никто не слушал.
Павел и Светлана остались стоять у подъезда.
— Ты как? — спросила Светлана тихо.
— Не знаю, — ответил Павел. — Как будто сердце вырвали. Но знаешь... правильно. По-другому нельзя.
— Знаю, — Светлана прижалась к его плечу. — Пойдем домой. Там еще убирать и убирать.
Они поднялись в квартиру, где в прихожей по-прежнему валялись осколки зеркала. Светлана взяла веник и совок.
— Слушай, — сказала она, останавливаясь. — А ведь если бы не эти камеры, мы бы никогда не узнали про Леру. Так бы и думали, что просто погром.
— Да, — согласился Павел. — Техника зло!
Он взял второй веник, и они начали мести. Молча, сосредоточенно.
Через месяц пришла повестка в суд. Глебу предъявили обвинение по двум статьям: умышленное уничтожение имущества в крупном размере и изна.сило.вание несовершеннолетней. Оксана пыталась нанять адвоката, но денег не хватило — пришлось довольствоваться государственным. Тот посоветовал признать вину и надеяться на снисхождение.
На суде Лера давала показания. Говорила тихо, но внятно. Сказала, что почти ничего не помнит, но уверена, что согласия не давала. Мать подтвердила, что дочь пришла домой в синяках и в шоковом состоянии.
Павел сидел в зале и смотрел на сына. Глеб выглядел повзрослевшим лет на десять, плечи ссутулились, взгляд потух. Иногда он поднимал глаза на отца, но сразу отводил.
Светлана сидела рядом с мужем и держала его за руку. Она знала, что ему тяжело. Но знала и то, что они поступили правильно.
Судья огласил приговор: четыре года колонии общего режима. Не максимальный срок, но и не условный. Марина обняла дочь и заплакала. Оксана закричала, но ее быстро вывели.
Глеба увели в наручниках. На прощание он обернулся и посмотрел на отца. Губы его шевельнулись, но слов не было слышно. Павел только кивнул. Кивнул и отвернулся.
Домой они шли пешком. Осенний ветер срывал листья с деревьев, бросал их под ноги.
— Ну что, — спросила Светлана, — теперь легче?
— Нет, — честно ответил Павел. — Не легче.
Они зашли в подъезд, поднялись на свой этаж. Дверь в квартиру была новая, стальную. Павел открыл ключом. В прихожей висело новое зеркало, и пол был чистым. Они потихоньку восстановили всё, купили новую мебель, Светлана даже завела новые цветы.
— Чай будешь? — спросила Светлана, снимая пальто.
— Буду, — сказал Павел. — И знаешь... давай завтра к Глебу сходим? В СИЗО, пока не этапировали. Передачу отнесем.
Светлана остановилась. Посмотрела на мужа долгим взглядом.
— Ты уверен?
— Уверен. Он будет сидеть, но он не должен думать, что мы его бросили.
Светлана подошла, обняла его.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдем.
За окном стемнело. В гостиной, где пахло деревом и свежим ремонтом, зажгли свет. Жизнь продолжалась.