Я стояла на крыльце бабушкиного дома и смотрела, как дядя Слава подъезжает на новеньком мотоцикле. Хром сверкал на солнце. Чёрный, блестящий, дорогой — даже я, ничего не понимающая в технике, видела, что эта машина стоит серьёзных денег.
Бабушка вышла на крыльцо, щурясь от света. Восемьдесят два года, платок на голове, тапочки стоптанные.
— Славочка, это что?
— Мотоцикл, мам. Харлей. Мечта всей жизни.
— И сколько стоит?
— Не важно. Это инвестиция.
Инвестиция. Я стиснула зубы.
Восемь лет дядя Слава забирал у бабушки пенсию. Каждый месяц. Тринадцать тысяч рублей. На хранение, говорил. Чтобы не украли. Чтобы было на чёрный день.
Я взяла калькулятор и посчитала вечером. Тринадцать тысяч умножить на двенадцать месяцев умножить на восемь лет. Миллион двести сорок восемь тысяч рублей.
Бабушкин чёрный день так и не наступил. Зато дядина мечта сбылась.
И знаете что? Вся семья молчит. Никто не говорит вслух то, что все понимают. Потому что это же Славочка. Любимый сын. Единственный мальчик.
А я молчать не буду. Расскажу всё — от начала до конца. Пусть судят чужие люди, раз свои не хотят.
***
Меня зовут Марина. Мне тридцать четыре года. Бабушка Нина Васильевна — мамина мама. Дядя Слава — мамин брат, младший.
Их всего двое было у бабушки. Мама — Людмила, старшая. И Славочка — младший, любимый, единственный сын.
Разница в возрасте — семь лет. Мама родилась в пятьдесят четвёртом, дядя — в шестьдесят первом. Бабушка поздно его родила, в тридцать пять. Дедушка тогда ещё живой был — он умер в восьмидесятых, я его почти не помню.
Выросли они по-разному.
Мама рассказывала: она с детства работала. Полы мыла, в огороде копала, младшего нянчила. А Славочка — мальчик, ему нельзя тяжёлое. Славочка — последний, его надо беречь. Славочка — умный, ему в институт поступать.
Мама после школы пошла на завод. Дядя — в политех, на инженера.
Мама всю жизнь работала руками. Дядя — головой, как он любит говорить.
Мама замуж вышла рано, родила меня и сестру. Дядя женился поздно, в сорок, развёлся через три года, детей нет.
Мама живёт в двушке в пятиэтажке. Дядя — в трёшке, бабушкиной квартире, которую она ему отписала, когда переехала в деревню.
Это важно. Запомните: квартира в городе — его. По дарственной. Давно уже.
***
Бабушка переехала в деревню, когда ей исполнилось семьдесят. Сказала — хочу на свежий воздух. Хочу в тишине пожить. Устала от города.
Дом в деревне был от её родителей. Старый, но крепкий. Три комнаты, печка, огород. До города — сорок минут на автобусе.
Мы с мамой приезжали каждые выходные. Привозили продукты, помогали по хозяйству. Бабушка ещё бодрая была, сама справлялась. Но одной тяжело — это понятно.
Дядя Слава приезжал раз в месяц. В день пенсии.
Я первый раз увидела это, когда мне было двадцать шесть. Приехала к бабушке на выходные, а там — дядя. Сидит на кухне, чай пьёт.
— О, Маринка! Привет.
— Привет, дядь Слав. Ты чего тут?
— Да вот, к матери заехал. Проведать.
Бабушка возилась у плиты. Достала из-под клеёнки конверт, положила перед дядей.
— Вот, сынок. Тринадцать двести. Всё как обычно.
Дядя взял конверт, пересчитал купюры, кивнул.
— Хорошо, мам. На книжку положу. Надо будет — скажешь.
— Да что мне надо-то? Я же на всём готовом. Люда продукты возит.
— Мало ли. Вдруг лечение какое. Или ремонт.
Он сунул конверт в карман куртки, допил чай, встал.
— Ладно, поеду. На работе дела.
— Славочка, подожди! Я пирожков напекла, возьми.
Бабушка засуетилась, достала пакет с пирожками. Дядя взял, чмокнул её в щёку и ушёл.
Я смотрела на это и не понимала.
— Бабушка, это что было?
— Что — что?
— Деньги. Зачем ты ему деньги даёшь?
— Это пенсия, Мариночка. На хранение.
— Какое хранение? Она же твоя!
— Моя. Но мне куда её? Тут траты минимальные. Продукты вы привозите. Коммуналка копеечная. А деньги — лежат. Вдруг украдут.
— Кто украдёт? У тебя же никого не бывает.
— Мало ли. Славочка говорит — лучше ему отдать. Он на книжку кладёт. Проценты капают.
Я хотела сказать — какие проценты с тринадцати тысяч? Но промолчала.
— Бабушка, а если тебе деньги понадобятся?
— Попрошу — он отдаст. Это же мои деньги.
Я посмотрела в окно. Дядина машина уже выезжала со двора.
— А мама знает?
— Что знает?
— Что ты пенсию Славе отдаёшь.
Бабушка замялась.
— Это наше с ним дело, Мариночка. Семейное.
Понятно. Мама не знает.
***
Я рассказала маме в тот же день. Она сначала не поверила.
— Да ну, ерунда. Может, один раз. Или ты не так поняла.
— Мам, она сказала — как обычно. Это значит — регулярно.
— Зачем Славе мамина пенсия? У него зарплата нормальная.
— Не знаю. Но он взял конверт и уехал.
Мама позвонила бабушке. Разговор был короткий.
— Мам, правда, что ты Славе пенсию отдаёшь?
Я слышала бабушкин голос в трубке — не слова, но тон. Защитный, оправдывающийся.
— Давно это?
Снова бабушкин голос.
— Три года?! Мама, ты с ума сошла?
Мама побледнела.
— Я приеду.
Положила трубку, посмотрела на меня.
— Три года. Каждый месяц. Всю пенсию.
Мы приехали к бабушке вечером. Разговор был тяжёлый.
— Мама, зачем ты это делаешь?
— Славочке нужно помогать. У него трудности.
— Какие трудности? Он работает, квартира есть — которую ты ему подарила! — машина есть. Какие трудности?
— После развода ему тяжело. Одному жить дорого.
— А тебе — дёшево? У тебя пенсия тринадцать тысяч! На что ты живёшь?
Бабушка махнула рукой.
— Мне много не надо. Картошка своя, огурцы свои. Вы продукты возите.
— Мы возим, а он — забирает. Это справедливо?
— Людочка, не начинай. Вы с сестрой всегда на Славу нападали.
Мама осеклась.
— Мы нападали? Мама, ты шутишь? Мы тебя содержим! Каждую неделю приезжаем! Продукты, лекарства, врачи — всё мы! А он — раз в месяц, за деньгами!
— Он работает. Ему некогда.
— А нам — когда? Я тоже работаю! Маринка работает! Но мы находим время!
Бабушка заплакала. Мама замолчала.
Я сидела рядом и понимала: этот разговор ничего не изменит. Бабушка любит Славочку. Это не рационально, это не справедливо — но это так.
Мы уехали ни с чем.
***
Прошло пять лет. Ситуация не изменилась. Дядя Слава приезжал раз в месяц, забирал пенсию. Мы с мамой продолжали возить продукты, помогать по хозяйству.
Мама пыталась говорить с бабушкой — бесполезно. Пыталась говорить с дядей — он отмахивался.
— Людка, не лезь. Это мамино решение. Она взрослый человек.
— Она пожилой человек! Ей восемьдесят лет! Ты её обираешь!
— Я её не обираю. Я сохраняю. Деньги на книжке лежат.
— Покажи книжку.
— С какой стати?
— Покажи — и я отстану.
— Ты мне не начальник. Это наши с мамой дела.
Мама приходила домой и плакала от бессилия.
— Он врёт, Марина. Нет никакой книжки. Он эти деньги тратит.
— На что?
— Откуда я знаю? На машину, на шмотки, на баб своих.
— Мы не можем доказать.
— Не можем. И бабушка не хочет проверять.
— Может, в полицию?
— С чем? Она сама отдаёт. Добровольно. Это не мошенничество.
Мы были бессильны. И это — самое мерзкое чувство. Смотреть, как родного человека обманывают, и не мочь ничего сделать.
***
Три года назад бабушке стало хуже. Восемьдесят пять лет — возраст. Давление, суставы, память подводит.
Она начала путаться. Забывала, какой день недели. Забывала, принимала ли лекарства. Забывала, кто к ней приезжал.
Мы стали приезжать чаще. Иногда — среди недели. Я отпрашивалась с работы, мама брала отгулы.
Дядя Слава приезжал всё так же — раз в месяц. За пенсией.
Однажды я специально приехала в день пенсии. Хотела увидеть своими глазами.
Бабушка сидела на кухне, перед ней — конверт. Дядя чай пил.
— О, Маринка. Ты чего?
— Заехала проведать. Ты тоже?
— Да, вот, к маме.
Он взял конверт, сунул в карман.
— Ладно, поехал. Дела.
Я смотрела на бабушку. Она улыбалась.
— Славочка такой заботливый. Каждый месяц приезжает.
— Бабушка, а ты помнишь, сколько он у тебя забрал?
— Забрал? Он не забирает. Он хранит.
— И сколько накопилось?
— Много, наверное. Он говорит — на чёрный день. Если заболею — будут деньги на лечение.
— А если попросишь — отдаст?
— Конечно. Это же мои деньги.
— Ты просила когда-нибудь?
Бабушка задумалась.
— Нет. А зачем? Мне не надо.
— А если понадобится?
— Попрошу — он отдаст.
Я не стала спорить. Бессмысленно.
***
Год назад бабушка упала. Сломала шейку бедра.
Это была катастрофа. Восемьдесят четыре года, перелом шейки бедра — это почти приговор. Операция нужна срочно, иначе не встанет.
Мы с мамой носились как ошпаренные. Скорая, больница, врачи.
Хирург сказал:
— Нужен эндопротез. Тазобедренный сустав. По квоте — очередь полгода. Платно — двести пятьдесят тысяч. Без операции — не встанет.
Полгода бабушка не протянет. Лежачий больной в восемьдесят четыре — это пневмония, пролежни, угасание.
Мама позвонила дяде.
— Слава, маме нужна операция. Двести пятьдесят тысяч. Ты восемь лет её пенсию собирал — давай потратим.
Пауза в трубке.
— Какие двести пятьдесят?
— На эндопротез. Перелом шейки бедра. Без операции не встанет.
— Людка, у меня нет таких денег.
— Как нет? Ты восемь лет по тринадцать тысяч в месяц забирал! Это больше миллиона!
— Я не забирал. Я хранил.
— Тогда отдай! Маме нужно!
Снова пауза.
— Я потратил.
— Что?!
— Потратил. Были расходы.
— Какие расходы?!
— Личные. Это не твоё дело.
Мама побелела.
— Ты... Ты украл у матери миллион?!
— Я не крал. Она сама давала.
— На хранение! На чёрный день! Вот он — чёрный день! Отдавай!
— Я же сказал — нет денег. Всё.
Он отключился.
Мама села на стул и разрыдалась.
***
Мы собрали деньги сами. Я взяла кредит — сто тысяч. Мама — сто. Ещё пятьдесят — сестра, она в другом городе живёт, выслала переводом.
Операция прошла успешно. Бабушка встала на ноги через месяц. Реабилитация, ходунки, потом — палочка.
Дядя Слава не приезжал ни разу. Не звонил.
Мама пыталась дозвониться — он не брал трубку.
Я нашла его в соцсетях. Посмотрела фотографии.
Новая куртка — кожаная, дорогая. Поездка в Турцию — пляж, отель, всё включено. Ремонт в квартире — современный, с дизайнером.
На бабушкины деньги.
Я показала маме. Она молча посмотрела и закрыла ноутбук.
— Не хочу видеть.
— Мам, надо что-то делать.
— Что? Он её сын. Она ему верит. Мы ничего не докажем.
— Это же воровство!
— Юридически — нет. Она сама давала.
Мы замолчали.
Это — самое страшное. Когда вор — не чужой человек. Когда вор — родственник. Когда жертва не хочет признавать, что её обокрали.
***
Бабушка выписалась из больницы. Вернулась в деревню. Мы приезжали каждый день — сначала я, потом мама, потом снова я.
Дядя Слава появился через два месяца. В день пенсии.
Я была у бабушки. Увидела его машину во дворе — и внутри всё перевернулось.
— Здорово, Маринка.
— Здорово.
Он прошёл в дом, как к себе. Бабушка сидела на диване — ходить ей ещё тяжело.
— Мам, как ты?
— Славочка! Приехал!
Она просияла. Восемьдесят четыре года, сломанная нога, два месяца страданий — и она просияла. Потому что любимый сын приехал.
— Вот, привёз тебе фруктов.
Он поставил на стол пакет. Яблоки, бананы.
— Спасибо, сынок. Садись, чаю попьём.
— Некогда, мам. На работе дела.
Он посмотрел на неё выжидающе. Бабушка полезла в карман халата, достала конверт.
— Вот, Славочка. Как обычно.
Он взял конверт.
Я не выдержала.
— Дядь Слав, у тебя совесть есть?
Он обернулся.
— В смысле?
— В прямом. Бабушка два месяца назад чуть не умерла. Операция стоила двести пятьдесят тысяч. Мы с мамой кредиты набрали. А ты приезжаешь — за пенсией.
— Это наши с мамой дела.
— Это семейные дела. Ты восемь лет забирал деньги — на хранение. Где они?
— Это не твоё дело.
— Бабушкино. Бабушка, ты слышишь? Спроси его — где деньги?
Бабушка смотрела на меня испуганно.
— Мариночка, не надо...
— Надо! Ты отдавала ему пенсию на чёрный день. День настал — денег нет. Он потратил. На себя.
— Славочка?
Дядя пожал плечами.
— Были расходы, мам. Так получилось.
— Какие расходы?
— Разные. Машину чинил, ремонт делал.
— Ремонт делал. На мамины деньги. Пока она в деревне живёт без горячей воды.
— Хватит, Маринка. Не лезь.
— Я лезу? Ты обокрал родную мать!
— Я её не обкрадывал! Она сама давала!
— На хранение! Не тебе лично — на хранение! А ты потратил!
Бабушка заплакала.
— Не ругайтесь, пожалуйста. Не надо.
Дядя сунул конверт в карман.
— Ладно, поехал. Маринка, остынь и подумай — это наши семейные дела. Не суй нос.
Он вышел.
Я осталась с плачущей бабушкой.
— Бабушка, ты же понимаешь? Он тебя обманывает.
— Он мой сын. Он не может обманывать.
— Может. Посмотри — он забрал больше миллиона. За восемь лет. Где эти деньги?
— Он сказал — потратил.
— На себя! Не на тебя — на себя! Когда тебе нужна была операция — он не дал ни копейки!
Бабушка вытирала слёзы.
— Может, правда не было. Он же не со зла.
— Бабушка...
— Мариночка, не надо. Он мой сын. Я не могу плохо думать о сыне.
Я замолчала. Что тут скажешь?
***
Прошёл год. Мы с мамой выплачиваем кредиты. Дядя Слава продолжает приезжать за пенсией.
Да. Продолжает.
Мы говорили с бабушкой — сто раз. Она соглашается: да, нехорошо, да, надо прекратить. А потом он приезжает — и она отдаёт.
Потому что Славочка. Потому что сын. Потому что любит.
Мама перестала ездить к бабушке в дни пенсии. Не может видеть дядю — начинается скандал. А бабушка плачет, и ей плохо с сердцем.
Легче не приезжать.
Но я — приезжаю. Специально. Чтобы он знал — его видят.
В прошлом месяце он подъехал на мотоцикле. Том самом.
Я стояла на крыльце и смотрела.
Чёрный, блестящий. Харлей. Дорогой.
— Славочка, это что?
— Мотоцикл, мам. Мечта всей жизни.
Мечта всей жизни. На бабушкины деньги.
Я взяла телефон и посмотрела цены. Такой Харлей — от миллиона и выше. Даже подержанный — от восьмисот.
Бабушкина пенсия за восемь лет — миллион двести.
Всё сходится.
— Дядь Слав, — сказала я, — красивый мотоцикл.
— Нравится?
— Очень. Сколько стоит?
— Девятьсот взял. Почти новый.
— Девятьсот. Это примерно — бабушкина пенсия за семь лет.
Он посмотрел на меня.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что. Просто считаю.
— Я на свои купил. Копил.
— Копил. На хранение, да?
Он подошёл ко мне близко.
— Слушай, Маринка. Я тебя предупреждаю — не лезь. Это семейное дело.
— Семейное. Поэтому я и лезу. Ты обокрал бабушку.
— Я её не обкрадывал.
— Обокрал. На миллион. И купил себе мотоцикл.
— У тебя есть доказательства?
— Есть. Восемь лет по тринадцать тысяч в месяц. Это факт.
— Это подарки. От матери сыну.
— Подарки? Она говорила — на хранение.
— Она старая, путает.
Я смотрела на него и думала: как это возможно? Как человек может быть настолько... никаким? Без совести, без стыда, без ничего?
— Ты знаешь, что ты сделал?
— Ничего я не делал.
— Она верила тебе. Думала — деньги лежат. На чёрный день. А ты потратил. На себя.
— Моё право.
— Твоё право?! Это были её деньги!
— Она мне дала. Значит, мои.
Бабушка вышла на крыльцо.
— Не ругайтесь. Пожалуйста.
— Мам, поговори с племянницей. Она обвиняет меня непонятно в чём.
— Мариночка, не надо ссориться.
— Бабушка, ты видишь этот мотоцикл?
— Вижу. Красивый.
— Он стоит девятьсот тысяч. Это твои деньги. Твоя пенсия за семь лет.
Бабушка посмотрела на мотоцикл. Потом на дядю.
— Славочка?
— Мам, она врёт. Я на свои купил.
— На свои. Я верю, сынок.
Она верит. Потому что хочет верить. Потому что иначе — признать, что сын вор. А это невозможно. Это разрушит её.
Я развернулась и ушла в дом. Сил не было.
***
Мы с мамой обсуждали ситуацию сто раз.
— Может, в полицию?
— С чем? Она сама отдаёт. Добровольно.
— Но она не понимает! Ей восемьдесят четыре, память плохая!
— Недееспособной её не признали. Значит — понимает.
— Тогда — в суд?
— На родного брата? Бабушка не переживёт.
— Тогда что?!
— Не знаю. Ничего.
Это — ничего — самое страшное. Смотреть и не мочь ничего сделать.
Потому что жертва не хочет быть жертвой. Потому что вор — родной человек. Потому что любовь — слепая.
Бабушка любит Славочку. Она всю жизнь его любила — больше, чем маму. Он младший, он сын, он единственный мальчик.
И эта любовь — её слабость. Её слепое пятно. Её уязвимость, которой он пользуется.
Восемь лет. Миллион двести тысяч. Мотоцикл.
А бабушка живёт в деревне, без горячей воды, в стоптанных тапочках. И радуется, что Славочка приехал.
***
Недавно я разговаривала с подругой. Рассказала эту историю.
— Марин, — сказала она, — это же обычное дело. Половина семей так живёт.
— Обычное?!
— Ну да. Родители любят детей по-разному. Кому-то — больше. И этот кто-то — пользуется.
— Это же несправедливо!
— Конечно, несправедливо. Но что делать? Бабушка сама решает.
— Она не решает! Её манипулируют!
— Манипулируют взрослого человека. Который хочет быть обманутым.
Я задумалась. Может, подруга права?
Может, бабушка — не жертва? Может, она — соучастник?
Она знает, что дядя тратит деньги на себя. Она видит мотоцикл, видит куртки, видит отпуска. Но продолжает давать.
Почему?
Потому что так она покупает его любовь. Его приезды. Его внимание.
Раз в месяц — на пятнадцать минут. За тринадцать тысяч рублей.
Это — цена её счастья. Видеть сына. Знать, что он приезжает.
А мы — мама и я — приезжаем бесплатно. Помогаем, заботимся, любим. Но мы — женщины. Дочка и внучка. А он — сын. Единственный мальчик.
Это — несправедливо. Но это — так.
***
Я злюсь на дядю. Конечно, злюсь. Он — вор и манипулятор.
Но я злюсь и на бабушку. Потому что она позволяет.
Я злюсь на маму. Потому что она терпит.
Я злюсь на себя. Потому что не могу ничего изменить.
Это — семейная история. Таких — миллионы. В каждой семье — свой Славочка. Любимчик, который берёт больше, чем отдаёт. Которого прощают, оправдывают, защищают.
И свои — мы. Которые делают, помогают, заботятся. И получают меньше любви.
Справедливо? Нет.
Можно изменить? Нет.
Потому что это — любовь. Слепая, нерациональная, несправедливая.
Бабушка любит Славочку. Это — факт. С ним ничего не сделаешь.
***
Месяц назад бабушке стало плохо. Сердце.
Скорая, больница, реанимация. Трое суток на грани.
Мы с мамой дежурили по очереди. Дядя Слава не приехал.
Я позвонила ему.
— Бабушка в реанимации. Приезжай.
— Не могу. Работа.
— Она может умереть!
— Если умрёт — позвоните.
Он отключился.
Бабушка выжила. Выписали через две недели. Слабая, еле ходит.
Дядя приехал — через месяц. В день пенсии.
Она отдала ему деньги.
Я стояла рядом и молчала. Сил не было даже злиться.
— Славочка, — сказала бабушка, — я чуть не умерла.
— Знаю, мам. Хорошо, что выкарабкалась.
— Ты не приезжал.
— Работа, мам. Не мог отпроситься.
— Понимаю. Ты так много работаешь.
Она понимает. Она всегда понимает. Она всё ему прощает.
Потому что — сын. Потому что — любит. Потому что — Славочка.
***
Я не знаю, зачем пишу это.
Может, чтобы выговориться. Может, чтобы кто-то сказал: ты права, он — мразь.
Может, чтобы кто-то сказал: ты не права, это — их дело.
Я правда не знаю.
Восемь лет — миллион двести тысяч. Мотоцикл. Куртки. Отпуска.
А бабушка — в стоптанных тапочках. С больным сердцем. В деревне без горячей воды.
И мы с мамой — с кредитами за её операцию.
И он — на Харлее.
Это — справедливо?
***
Многие скажут: бабушка сама виновата. Зачем отдавала?
Она — жертва любви. Своей собственной любви к сыну. Он этим пользуется — да. Но она позволяет.
Многие скажут: вы могли бы остановить. Опека, суд, полиция.
Мы пытались. Не получилось. Она — дееспособная. Она — сама отдаёт. Это — её право.
Многие скажут: смиритесь. Это — семья.
А как смириться? Как смотреть, как родного человека обкрадывают? Как платить за его операции, пока вор катается на мотоцикле?
Я не могу смириться. Но и изменить не могу.
***
Вчера бабушка позвонила.
— Мариночка, приезжай.
— Что случилось?
— Ничего. Просто соскучилась.
Я приехала. Она сидела на диване, смотрела телевизор.
— Бабушка, ты как?
— Нормально. Устала просто.
Мы пили чай. Разговаривали о пустяках.
— Мариночка, — сказала она вдруг, — ты на Славу обижаешься?
— Обижаюсь.
— Не надо. Он хороший. Просто — запутался.
— Запутался? Бабушка, он восемь лет тебя обкрадывает.
— Он не обкрадывает. Он... помогает себе.
— За твой счёт.
— Я же мать. Мать должна помогать детям.
— А дети — матери?
Она помолчала.
— Славочка помогает. По-своему.
— Как? Приезжает за деньгами раз в месяц?
— Приезжает. Это уже много. Другие — вообще не приезжают.
Я смотрела на неё и думала: это — её правда. Её способ не сойти с ума. Убедить себя, что сын — хороший. Что она не зря отдала ему всё.
Мне её жалко. И мне её не жалко.
Потому что она — выбирает. Каждый месяц — выбирает отдавать ему деньги. Выбирает верить. Выбирает любить.
И это — её право. Её жизнь. Её деньги.
Только почему мы — с кредитами?
***
Дядя Слава, если ты читаешь это — а ты можешь читать, мир тесный — знай: я тебя не прощу. Никогда.
Ты — вор. Ты украл у матери миллион. Ты купил себе мотоцикл на её пенсию. Ты не приехал, когда она умирала.
Ты — позор нашей семьи.
И рано или поздно — ты останешься один. Без матери, которую обокрал. Без сестры, которая тебя ненавидит. Без племянницы, которая презирает.
На своём Харлее. Один.
***
Бабушка, если ты могла бы прочитать — а ты не можешь, у тебя нет интернета — знай: я тебя люблю. Несмотря ни на что.
Ты — наивная и слепая. Ты любишь того, кто тебя обкрадывает. Ты веришь тому, кто врёт.
Но ты — моя бабушка. И я буду рядом — до конца.
В отличие от Славочки — я буду рядом бесплатно.
***
И вот теперь — вопрос к вам.
Кто виноват в этой истории?
Дядя — который восемь лет забирал пенсию и потратил на себя?
Бабушка — которая позволяла и продолжает позволять?
Мама — которая терпит и не идёт в суд?
Или я — которая злится, но ничего не делает?
Мы все знаем, что происходит. Никто ничего не меняет.
Это — семья. Это — любовь. Это — абсурд.
Мотоцикл стоит во дворе и сверкает на солнце. Бабушка — в стоптанных тапочках. Мы — в кредитах.
Всё справедливо?
Судите. Вы — чужие люди. Вам проще.
А я — устала. Устала злиться, устала бороться, устала любить тех, кто этого не заслуживает.
Но всё равно буду. Потому что — семья.
Проклятая, несправедливая, моя — семья.