Я смотрю в окно на жёлтую трубу, которая идёт вдоль нашего забора. Красивая такая труба, новенькая, блестит на солнце. Идёт от начала улицы до самого конца. Мимо Петровых — к ним завели. Мимо Сидоровых — к ним завели. Мимо Кузнецовых, Морозовых, Беляевых — ко всем завели.
А мимо нас — просто прошла. И пошла дальше. К Фёдоровым.
Восемнадцать домов на улице. Семнадцать — с газом. Один — без.
Угадайте, чей.
Мой. Дом моей семьи. Единственный на всю улицу, который топится дровами в две тысячи двадцать четвёртом году.
Почему? Это хороший вопрос. Я задаю его уже три года. Администрации, газовикам, соседям, себе.
Ответы получаю разные. Но газа — не получаю.
Садитесь, расскажу. История длинная, мутная и очень показательная. Про то, как работает справедливость в русской деревне. Про то, что значит быть неудобным. Про то, как одна подпись — или её отсутствие — может оставить семью без тепла на годы.
***
Меня зовут Алексей. Мне сорок два года. Живу в деревне Ольховка, Рязанская область. Сорок километров от райцентра, сто двадцать — от Рязани.
Дом наш — от деда. Он его строил в шестидесятых, когда вернулся из армии и женился на бабушке. Крепкий дом, бревенчатый, с пристройкой. Участок двадцать соток. Сад, огород, баня.
Дед умер в девяносто восьмом, бабушка — в две тысячи пятом. Дом перешёл отцу. Отец умер в две тысячи пятнадцатом. Дом — мне.
Я единственный наследник. Единственный сын. Живу здесь с женой Ирой и двумя детьми — Машке четырнадцать, Ваньке одиннадцать.
Мы переехали сюда в две тысячи семнадцатом. До этого жили в райцентре, в квартире. Но квартира маленькая, дети растут, денег на расширение нет. А тут — дом. Свой. Бесплатный, если не считать налогов.
Переехали и начали обживаться. Ремонт, утепление, новая крыша. Вложили всё, что было, и ещё кредит взяли.
Дом топился дровами. Печка старая, дедова ещё. Я её переложил — пригласил печника из соседнего села, заплатил сорок тысяч. Печка стала лучше греть, но всё равно — дрова.
Дрова — это каторга. Кто не топил дровами — не поймёт.
Каждый год — машина дров. Двадцать кубов — это минимум на зиму. Стоит машина — пятнадцать тысяч. Плюс — распилить, расколоть, сложить. Это неделя работы. Каждый день вставать в пять утра — топить печку. Ночью — просыпаться, подкидывать. Иначе к утру в доме плюс десять.
Дети болеют. Ира простужается постоянно. Я — в хронической усталости.
И вот в две тысячи двадцать первом году по деревне прошёл слух: будут тянуть газ.
***
Слух оказался правдой. В августе две тысячи двадцать первого приехали люди из газовой компании. Собрали сход в клубе.
— Граждане, по программе социальной газификации ваша деревня включена в план на две тысячи двадцать второй — двадцать третий годы. Газ будет бесплатно доведён до границы участка. Вам останется только оплатить разводку внутри дома и купить оборудование.
Народ зашумел. Радостно зашумел.
Я сидел и не верил. Газ — это мечта. Это — нормальная жизнь. Это — проснуться утром в тёплом доме, не бегать с дровами, не дышать дымом.
— Что нужно для подключения? — спросил кто-то.
— Документы на дом, заявление, техусловия. Всё оформляется через Госуслуги или в МФЦ.
— А сколько стоит внутренняя разводка?
— Зависит от дома. В среднем — от ста до двухсот тысяч.
Двести тысяч — много. Но можно взять кредит. Или материнский капитал использовать — у нас ещё остаток был.
Я пришёл домой окрылённый.
— Ира, будет газ!
— Правда?!
— Правда! До участка — бесплатно! Только внутри дома сделать!
Мы обнялись. Дети прыгали вокруг.
— Папа, это значит, не надо будет дрова таскать?
— Не надо, Ванька. Будет котёл, батареи, тепло.
В тот вечер мы строили планы. Какой котёл купить, где батареи поставить, как переделать кухню под газовую плиту.
Счастливые были.
Недолго.
***
В сентябре я подал заявление. Через Госуслуги — всё как сказали. Документы на дом, на землю, паспорт, СНИЛС.
Заявление приняли. Пришло уведомление: ожидайте техусловий.
Ждал месяц. Два. Три.
В декабре позвонил в газовую компанию.
— Здравствуйте, я Алексей Дмитриев, деревня Ольховка. Подавал заявление на газификацию. Когда ждать техусловия?
— Минуту, проверю.
Пауза.
— Гражданин Дмитриев, ваше заявление на рассмотрении.
— Три месяца на рассмотрении?
— У нас много заявлений. Ожидайте.
Ожидал. До марта.
В марте пришёл отказ.
Официальное письмо. С печатью.
Причина: земельный участок имеет обременение, препятствующее прокладке газопровода.
Какое обременение? Что за бред?
Я поехал в райцентр, в газовую компанию. Сидел в очереди три часа. Добился приёма у начальника отдела.
— Объясните, какое обременение?
— По данным Росреестра, на вашем участке зарегистрирован сервитут.
— Какой сервитут?!
— Право прохода и проезда. В пользу соседнего участка.
Я не понимал.
— И что? Это мешает газу?
— По регламенту, участки с обременениями требуют дополнительного согласования. Пока согласование не получено — подключение невозможно.
— И сколько ждать согласования?
— Зависит от сложности. Может, месяц. Может, год.
— Год?!
— Мы не виноваты. Такие правила.
Я вышел из кабинета с трясущимися руками.
***
Дома полез в документы. Нашёл.
Сервитут — право прохода и проезда через мой участок к соседнему. Зарегистрирован в две тысячи десятом году.
Соседний участок — Фёдоровых. Их дом стоит за нашим, у них нет прямого выхода на дорогу. Чтобы попасть к себе, они должны проехать по краю нашего участка. Там ещё дед дорожку проложил — для соседей, по-доброму.
Но в две тысячи десятом Фёдоровы решили это официально оформить. Сервитут — право прохода через чужую землю. Отец тогда согласился, подписал бумаги.
Я об этом знал. Но не думал, что это помешает газу.
Позвонил в Росреестр.
— Сервитут можно снять?
— Только по согласию обеих сторон. Или через суд.
— А если сосед не согласится?
— Тогда — суд.
Поехал к Фёдоровым.
***
Фёдоровы — семья непростая. Старый Фёдоров, Иван Петрович, умер лет десять назад. Осталась вдова, Зинаида Павловна, семьдесят два года. И сын — Николай, пятьдесят лет. Николай живёт в Рязани, приезжает летом на дачу.
Зинаида Павловна — женщина тяжёлая. С соседями не ладит, скандалит по любому поводу. Забор покосился — ваш забор, чините. Яблоня ветки свесила — спилите, тень на мой огород. Собака лает — заткните, спать мешает.
Мы старались не связываться. Отец говорил: не трогай её, себе дороже.
Но тут — пришлось.
Я постучал в калитку. Вышла Зинаида Павловна.
— Чего надо?
— Зинаида Павловна, здравствуйте. Поговорить бы.
— Говори.
— Мне газ не подключают. Из-за сервитута. Вашего.
— И что?
— Можете снять сервитут? Или изменить?
— Зачем?
— Чтобы я газ подключил.
Она посмотрела на меня долго.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что мне этот сервитут нужен. Мы через твой участок ездим.
— Да ездите на здоровье! Я же не запрещаю! Просто бумагу переоформить!
— Нет. Мало ли что потом.
— Что — потом?
— Продашь дом кому-нибудь. Новые хозяева сервитут восстановить не дадут. И я без проезда останусь.
— Я не собираюсь продавать!
— Сейчас не собираешься. А потом — кто знает.
— Зинаида Павловна, я вам расписку дам! Договор! Что проезд всегда будет!
— Нет. Сервитут останется.
Она развернулась и ушла в дом.
Я стоял у калитки и не верил. Из-за её упрямства я не могу подключить газ.
***
Вернулся домой, рассказал Ире.
— Она отказала?!
— Отказала.
— Но почему?!
— Боится, что продам дом и новые хозяева не пустят её ездить.
— Это же бред! Можно договор составить!
— Ей плевать на договор. Она хочет сервитут.
Ира села на стул.
— И что теперь?
— Не знаю. В суд подавать.
— Суд — это сколько?
— Год минимум. Адвокат — тысяч пятьдесят. И не факт, что выиграем.
Мы сидели молча. За окном темнело. Надо было идти топить печку.
***
Весной две тысячи двадцать второго года по деревне пошли газовики. Начали тянуть трубу.
Я смотрел, как экскаватор роет траншею вдоль улицы. Как кладут жёлтую трубу. Как заводят отводы к домам.
Мимо Петровых — отвод. Мимо Сидоровых — отвод. Мимо нас — ничего. Труба идёт вдоль забора и уходит дальше.
Ванька спросил:
— Папа, а почему к нам не копают?
— Потому что... Проблемы с документами, сынок.
— А когда решат проблемы?
— Не знаю.
Он смотрел на меня с надеждой. Я отводил глаза.
***
Я пошёл в суд. Нашёл адвоката в райцентре. Объяснил ситуацию.
— Сложное дело, — сказал адвокат. — Сервитут установлен законно. Фёдорова имеет право требовать его сохранения.
— Но он мешает мне жить!
— Сервитут для того и нужен — чтобы обеспечить права одного за счёт ограничения прав другого. Это — суть сервитута.
— И что делать?
— Можем попробовать доказать, что обременение чрезмерно. Что оно причиняет вам ущерб, несоразмерный с выгодой для Фёдоровой.
— Это сработает?
— Пятьдесят на пятьдесят. Судья может встать на её сторону — она же бабушка, одинокая, ей проезд нужен.
— Она не одинокая! У неё сын!
— Сын не живёт с ней. Она — формально одинокая пожилая женщина.
Я заплатил аванс. Пятнадцать тысяч. Подали иск.
Суд назначили на сентябрь.
***
Лето две тысячи двадцать второго было тяжёлым.
Газовики закончили работу в июле. Вся улица — с газом. Соседи начали подключаться. Ставили котлы, делали разводку. Радовались.
А мы — топили печку. Летом она не нужна, но осенью — снова здравствуй.
Ира плакала по ночам.
— Алёша, это несправедливо. Вся деревня с газом, а мы — как в девятнадцатом веке.
— Я знаю. Суд будет, разберёмся.
— А если не разберёмся?
— Разберёмся.
Я говорил уверенно, а сам не верил.
Машка ходила мрачная. В школе все обсуждали газ, а она молчала.
— Пап, мне стыдно.
— Почему?
— Все говорят — у нас газ, у нас газ. А я — ничего не могу сказать.
— Машенька, это временно. Скоро и у нас будет.
— Когда — скоро?
Я не знал, что ответить.
***
Суд был в сентябре. Я приехал с адвокатом. Фёдорова — с сыном Николаем. Он приехал специально из Рязани.
Судья — женщина лет пятидесяти, уставшая.
— Истец, ваши требования?
Адвокат зачитал: прошу отменить сервитут в связи с изменившимися обстоятельствами и несоразмерным обременением.
— Ответчик?
Николай встал.
— Ваша честь, сервитут установлен законно. Без него моя мать не имеет доступа к своему участку. Отмена сервитута лишит её единственного проезда.
— Истец, что скажете?
Адвокат объяснил про газ. Про то, что из-за сервитута я не могу подключиться. Про то, что это — существенное ограничение моих прав.
Судья посмотрела на Фёдорову.
— Ответчик, вы готовы пойти на компромисс? Изменить условия сервитута?
Зинаида Павловна встала.
— Нет. Он сам виноват. Пусть ищет другой способ.
— Какой способ?
— Не знаю. Это его проблемы.
Судья вздохнула.
— Объявляется перерыв до следующего заседания. Сторонам — провести переговоры и попытаться достичь мирового соглашения.
Вышли в коридор. Николай подошёл ко мне.
— Слушай, Алексей. Мать — упёртая, сам знаешь. Но может, договоримся?
— Как?
— Ну... Ты же понимаешь, сервитут ей реально нужен. Без него — никак.
— Я не отнимаю проезд! Я просто хочу газ!
— А что если... компенсация?
— Какая компенсация?
— Ну, мать говорит — если сервитут снять, она потеряет уверенность. Переживает. А если ты ей заплатишь за беспокойство...
Я смотрел на него.
— Сколько?
— Сто тысяч.
— Сто тысяч?! За то, чтобы снять обременение с моего участка?!
— Ну, это же переговоры...
— Пошёл ты на хер с такими переговорами.
Развернулся и ушёл.
Адвокат догнал меня на улице.
— Зря ты так. Можно было торговаться.
— Торговаться?! Он хочет сто тысяч за то, чтобы я мог жить нормально!
— Это — переговоры. Начал с ста — можно сбить до двадцати.
— Я не буду платить за свои права!
Адвокат пожал плечами.
— Тогда — суд. Но я не гарантирую победы.
***
Второе заседание было в ноябре. Судья зачитала решение.
В иске отказать.
Мотивировка: сервитут установлен законно, в интересах ответчика, который не имеет иного доступа к своему участку. Отмена сервитута существенно нарушит права ответчика. Истец не доказал, что его ограничения несоразмерны.
Я стоял в зале суда и не мог дышать.
— Можно обжаловать, — сказал адвокат.
— Сколько?
— Ещё тысяч тридцать. И полгода минимум.
— Есть шансы?
— Пятьдесят на пятьдесят.
У меня не было тридцати тысяч. И полгода — тоже не было. Зима на носу, надо дрова покупать.
— Нет. Хватит.
Адвокат кивнул.
— Понимаю. Если что — звоните.
***
Зима две тысячи двадцать второго — двадцать третьего была холодной. Минус тридцать в январе, минус двадцать пять в феврале.
Я вставал в пять утра, топил печку. Ира вставала в шесть, готовила завтрак. Дети шли в школу — три километра пешком, автобус не ходит.
По вечерам я смотрел на соседние дома. Свет в окнах, тепло, уют. Батареи, котлы, горячая вода.
А у нас — печка. Чугунная, столетняя. Дрова в сенях — двадцать кубов, которые я пилил две недели. Вода в колодце — холодная, ледяная.
Ира болела три раза за зиму. Бронхит, ангина, снова бронхит. Машка — два раза. Ванька — один раз, но сильно, с температурой под сорок.
Скорая приезжала долго — дороги заметены. Врач качала головой: надо в тепле держать, в тепле.
В каком тепле? У нас плюс пятнадцать в комнате, если повезёт.
***
Весной я пошёл к главе администрации. Валерий Павлович Сёмин, шестьдесят два года, руководит районом уже пятнадцать лет.
— Здравствуйте, Валерий Павлович. Я — Алексей Дмитриев, из Ольховки.
— Слушаю.
Рассказал всё. Про газ, про сервитут, про Фёдорову, про суд.
— И что ты хочешь?
— Помощи. Вмешательства. Чтобы разобрались.
Он откинулся в кресле.
— Алексей, я понимаю твою проблему. Но — это гражданский спор. Администрация не может влиять на решения суда.
— А на газовую компанию?
— Газовая компания действует по регламенту. Есть обременение — нет подключения.
— Но это же абсурд! Вся деревня с газом, один я — без!
— Я понимаю. Но закон есть закон.
— А человеческий подход?
Он посмотрел на меня долго.
— Человеческий подход... Знаешь, Алексей, я тебе честно скажу. Фёдорова — непростая женщина. С ней многие конфликтовали. Но у неё — связи.
— Какие связи?
— Сын — юрист в Рязани. Не последний человек. Она знает, как защищать свои интересы.
— А мои интересы?!
— Твои интересы — твоя забота. Извини, больше ничем помочь не могу.
Я вышел из кабинета.
***
Лето две тысячи двадцать третьего. Два года без газа.
Соседи уже привыкли к новым условиям. Котлы работают, батареи греют. Счета за газ — три-четыре тысячи в месяц. Против пятнадцати тысяч за дрова.
А я — таскаю брёвна. Пилю, колю, складываю.
Ванька помогает — одиннадцать лет, уже силёнка есть. Но всё равно — тяжело.
Ира устроилась на работу в райцентре. Каждый день — час на автобусе туда, час обратно. Устаёт страшно.
Машка — в девятом классе. Готовится к ОГЭ. Учится хорошо, но... Я вижу, как она смотрит на подруг. У тех — тёплые дома, горячая вода, нормальная жизнь. А у неё — печка и холод.
— Папа, мы когда-нибудь подключимся?
— Не знаю, дочка. Стараюсь.
— Ты уже два года стараешься.
Она не обвиняет. Просто констатирует. И от этого — ещё больнее.
***
Осенью я снова пошёл к Фёдоровой. В последний раз попытаться.
Постучал в калитку. Вышел Николай — он как раз приехал на выходные.
— Здорово, Алексей.
— Здорово.
— Чего пришёл?
— Поговорить. По-человечески.
Он вздохнул.
— Заходи.
Сели на веранде. Зинаида Павловна смотрела на меня недобро.
— Николай, я понимаю, что мы в суде были противниками. Но давай попробуем ещё раз.
— Слушаю.
— Мне нужен газ. Семья мёрзнет. Дети болеют. Жена устаёт.
— Понимаю.
— Сервитут — ваш проезд через мой участок. Я никогда не закрывал этот проезд. Никогда не собираюсь закрывать. Ваша мать может ездить там хоть каждый день.
— А если продашь дом?
— Я дам гарантию. Письменную. Заверю у нотариуса. Что любой будущий владелец сохранит проезд.
Николай посмотрел на мать.
— Мам, что скажешь?
Зинаида Павловна поджала губы.
— Нет.
— Почему?
— Потому что. Не верю я ему.
— Мать, он гарантию предлагает.
— А мне не нужна его гарантия. Мне нужен сервитут. Официальный. В Росреестре.
Я смотрел на неё и пытался понять. Что ей нужно? Чего она хочет?
— Зинаида Павловна, скажите честно — что я должен сделать, чтобы вы согласились?
Она посмотрела на меня.
— Ничего. Я не соглашусь.
— Но почему?!
— Потому что могу.
Я не понял.
— Что?
— Я могу не соглашаться. Это — моё право. И я им пользуюсь.
Николай опустил глаза.
— Мать, это уже личное.
— Да, личное. Его отец мне хамил. Пятнадцать лет назад. Забыл уже, наверное. А я помню.
Я вспомнил.
Пятнадцать лет назад. Две тысячи восьмой год. Отец ещё живой. Что-то было с забором — Фёдоровы хотели перенести, отец не давал. Орали друг на друга через двор.
— Ты мне за отца мстишь?!
— Я не мщу. Я просто не помогаю.
— Это одно и то же!
— Нет. Месть — это когда я тебе делаю плохо. А я тебе ничего не делаю. Просто не помогаю.
Она встала и ушла в дом.
Николай развёл руками.
— Извини. Мать — упёртая. Я не могу её заставить.
— А если без неё? Ты же тоже собственник?
— Совместная собственность. Без её согласия — никак.
Я встал.
— Ясно. Спасибо за разговор.
Вышел на улицу. Труба жёлтая — блестит на солнце. Тянется вдоль улицы. Мимо всех домов. Мимо моего — тоже.
***
Зима две тысячи двадцать третьего — двадцать четвёртого.
Третья зима без газа. Третья зима с дровами, с холодом, с болезнями.
Машка поступила в колледж в райцентре. Живёт в общежитии. Говорит — там тепло. Батареи, горячая вода.
— Пап, я не хочу домой на каникулы.
— Почему?
— Холодно. И грустно.
Что я мог ответить?
Ванька растёт. Тринадцать лет, длинный, нескладный. Помогает с дровами, с печкой. Но я вижу — ему стыдно. Перед друзьями, у которых газ. Перед девочками, которых не позовёшь в гости — в дом, где плюс пятнадцать.
Ира... Ира устала. Смертельно устала.
— Алёша, я больше не могу.
— Что?
— Так жить. Без тепла, без удобств, без надежды.
— Я стараюсь...
— Я знаю. Но ничего не меняется. Три года — и ничего.
— Что ты предлагаешь?
— Продать дом. Переехать.
— Куда?
— Куда угодно. В райцентр, в квартиру. Там хотя бы тепло.
— На какие деньги? Этот дом — всё, что у нас есть.
— Продадим — будут деньги.
— За сколько? Дом без газа — полтора миллиона максимум. Квартира в райцентре — три.
— Кредит возьмём.
— Мы уже в кредитах.
Ира заплакала.
— Тогда что? Что делать?
Я обнял её.
— Не знаю. Честно — не знаю.
***
Месяц назад Зинаида Павловна умерла. Инсульт, скорая не успела.
Похороны были скромные. Николай приехал, привёз жену. Я пришёл — всё-таки соседка.
После поминок подошёл к Николаю.
— Соболезную.
— Спасибо.
Помолчали.
— Николай, теперь... Теперь ты один собственник?
Он посмотрел на меня.
— Да.
— И можешь снять сервитут?
Пауза.
— Теоретически — да.
— А практически?
Он вздохнул.
— Практически — мне надо подумать.
— О чём думать?! Три года я мёрзну из-за упрямства твоей матери! Она умерла — причина исчезла!
— Причина — может. Но ситуация — не так просто.
— Что значит — не так просто?!
— Дом теперь мой. Полностью. И я его собираюсь продавать.
— Продавай! Сними сервитут — и продавай!
— Если сниму — цена упадёт. Покупатель хочет гарантий проезда.
— Так оставь проезд! Я же не против!
— Ты — нет. А следующий владелец твоего дома — кто знает?
Я смотрел на него.
— То есть ты — тоже не дашь?
— Я не говорю — нет. Я говорю — надо подумать.
— Сколько думать?
— Месяц. Может, два. Пока не продам.
— А если не продашь за два месяца?
— Тогда — поговорим.
Он ушёл.
Я стоял во дворе и смотрел на жёлтую трубу. Три года она идёт мимо моего дома. Три года я смотрю на неё каждый день.
***
Вчера приезжали покупатели смотреть дом Фёдоровых. Молодая пара с ребёнком.
Ходили по участку, заглядывали в окна. Николай показывал.
Потом подошли к границе. К той дорожке, которая идёт через мой участок.
— А это что?
— Сервитут. Право проезда через соседний участок.
— То есть мы будем ездить через чужую землю?
— Да. Это официально. В Росреестре зарегистрировано.
— А сосед не против?
Николай посмотрел на мой дом.
— Сосед... Сосед — сложный.
Я стоял у окна и смотрел. Слышал.
Молодая женщина сказала:
— Нет, Вась. Я не хочу. Каждый день через чужой двор — это проблемы.
— Но дом хороший, — ответил муж.
— Проблемы с соседями — это ад. Поехали отсюда.
Они уехали.
Николай стоял один посреди двора. Смотрел на меня в окне.
Я отошёл.
***
Сегодня Николай пришёл ко мне. Сам. Без приглашения.
— Привет, Алексей.
— Привет.
— Можно поговорить?
— Говори.
— Покупатели отказались. Из-за сервитута.
— Я слышал.
— И это не первые. Третьи уже.
— Сочувствую.
Он помолчал.
— Слушай, давай договоримся.
— Как?
— Я снимаю сервитут. Ты подключаешь газ. Все довольны.
— А твой проезд?
— Сделаем договор. Нотариальный. Что ты обязуешься сохранить проезд для любого будущего владельца.
— Я это три года назад предлагал.
— Три года назад мать была жива. Теперь — я решаю.
Я смотрел на него.
— Три года, Николай. Три зимы. Дети болели. Жена плакала. Я суд проиграл.
— Я понимаю. Мать была... неправа.
— Неправа?! Она мне мстила! За слова моего отца пятнадцать лет назад!
— Я знаю. Она была злопамятная.
— И ты ей помогал! В суде выступал!
— Она — моя мать. Я был обязан.
Мы стояли друг напротив друга. Два соседа, два врага поневоле.
— Ладно, — сказал я. — Договоримся.
Он протянул руку. Я помедлил — и пожал.
— Завтра едем к нотариусу?
— Едем.
***
Завтра еду к нотариусу.
Может, через месяц у меня будет газ. Может, через два. Может, к следующей зиме — успею подключиться.
А может — опять что-то пойдёт не так. Документы, согласования, регламенты. Три года научили меня не верить.
Но я попробую. Снова.
Потому что газ — это не просто тепло. Это нормальная жизнь. Это здоровье детей. Это жена, которая не плачет по ночам. Это дом, в который не стыдно пригласить гостей.
Три года я был без газа. Вся деревня — с газом, я — без.
Почему? Потому что старая женщина хотела отомстить моему отцу за обидные слова. Потому что бюрократия создала систему, в которой сосед может заблокировать твою жизнь. Потому что закон защищает право прохода через чужую землю, но не защищает право на тепло в собственном доме.
***
Кто виноват в этой истории?
Зинаида Павловна — которая мстила за слова пятнадцатилетней давности?
Николай — который защищал мать, зная, что она неправа?
Мой отец — который когда-то наговорил лишнего?
Газовая компания — которая могла бы найти способ, но не стала?
Администрация — которая развела руками и ушла в сторону?
Или я сам — который не смог договориться, не смог убедить, не смог найти выход?
Три года. Три зимы. Миллион за дрова. Больничные, кредиты, слёзы.
И вот теперь — может, всё закончится. Или нет.
Если бы вы были на моём месте — что бы сделали?
Если бы вы были на месте Фёдоровой — согласились бы снять сервитут?
Если бы вы были на месте чиновников — помогли бы?
Судите. Все стороны. Включая меня.
Потому что я уже три года сужу себя сам. И не могу понять — где я ошибся. И ошибся ли.
Труба — жёлтая, красивая — идёт вдоль моего забора. Мимо моего дома. К соседям.
Может, скоро — и ко мне. Может.