Альбер Камю, «Первый человек», Le premier homme, издано в 1994 г.
«Каждое неразборчивое слово, каждое многоточие будоражит наше воображение. Таков парадокс оборванных смертью книг: в большей степени, чем все остальные, они кажутся нам живыми»
Флоранс Нуавиль, Le Monde
Если перефразировать каноническую фразу Джона Годфри Сакса (которую потом переврали и приписали Бисмарку), «книги, как и сосиски, чем больше узнаешь, как они сделаны, тем меньше уважения они вызывают», то вряд ли её можно отнести именно к этому посмертному изданию незавершенного романа Камю. После его трагической гибели в 1960 году остались рукописи «Первого человека», которые после титанических трудов над ними были изданы дочерью писателя Катрин в 1994.
Это издание действительно содержит множество авторских ремарок, комментариев, вставок, некоторые свойства весьма радикального, между прочим: «Глава, которую надо написать и выкинуть», например. Но почему-то не возникает ощущения, что эти ремарки мешают. Скорее наоборот погружают читателя в мир авторских замыслов и идей, который не менее интересен, чем сам роман. Да и сами заметки, названные «Листками», венчающие книгу, весьма занимательны.
А сам роман начинается с истории семьи Кормери, алжирских французов (или французских алжирцев, как угодно). Первый эпизод - это рождение главного героя книги - Жака. А его отец Анри, в силу парадоксов истории, ни разу не бывавший во Франции, отправляется в Европу воевать за Францию. На войне он и погибает, а дальше мы встречаемся уже с сорокалетним Жаком, ищущим могилу отца. «Он умер незнакомцем на этой земле, где пробыл недолго, как чужой».
Но главное место занимает история самого Жака, его детства и отрочества. Растёт Жак в Алжире, рядом с другими французскими колонистами и по соседству с не очень-то дружелюбными арабами. «Люди ужасны, особенно под этим жестоким солнцем» - говорит один из персонажей книги. Собственно, уже тогда многое было понятно, и об этом говорят жестокие и кровавые сцены романа. Но, как свидетельствует новейшая история, ничему это французов не научила, и уже потом пришлось сталкиваться с последствиями «деколонизации» - от бербера-дебошира Сами Насери и кабила-полузащитника Язида Зидана до «Шарли Эбдо» и горящих парижских пригородов. Но не будем отвлекаться.
Читая о детстве Жака, ловишь себя на своеобразном ощущении. Вроде бы сцены из чужой жизни, но они настолько гениально выписаны, что волей-неволей вдруг вспоминаешь своё детство. Понимая при этом, насколько все детские и юношеские переживания в любой части Земли одинаковы.
Растет Жак в обществе властной бабушки, глухого дяди-железнодорожника и его собаки и обладающей «нежной стойкостью» мамы. Ей и посвящён сам роман, в определённой степени автобиографичный. Сам же Камю писал, что образ мамы - это своего рода женская реинкарнация князя Мышкина. И аллюзии с Достоевским далеко не ограничиваются этим образом, автор в «Листках» упоминает «величие великих греков или великих русских».
Пожалуй, еще одна прямая ассоциация с Ф.М. - это описание кромешной нищеты, в которой живет семья Жака. Помните? «Но нищета, милостивый государь, нищета - порок-с». В силу того, что роман не был закончен, мы так и не узнаем, что же случилось с Жаком во взрослой жизни, но он намекает, что «стал чудовищем». И не из алжирских ли трущоб вырос этот монстр, когда пытливый мальчик столкнулся с «раковой опухолью мира»?
Еще одна ассоциация, которая возникает - это тот самый «мактуб», напоминающий «Улицу Яффо» Шпека. Даже описание кварталов очень похоже, прямо-таки перекличка двух авторов, рассказывающих о разных поселениях на разных берегах Средиземного моря.
По авторскому замыслу, роман должен был продолжиться алжирской войной пятидесятых, то есть прокладыванием мостика от Первой мировой, в которой погиб отец, до алжирской бойни. «Войны были всегда. Однако люди быстро привыкают к миру. Им кажется, что мир - это нормально. Нет, нормальна как раз война».
Само собой, Камю не был бы столпом экзистенциализма, если бы не упоминал о тех чувствах, которые овладевают его героем, и особого жизнелюбия и оптимизма, конечно, не ждите: «Можно иногда назвать счастливыми минуты беспредельной печали, когда чувство собственной покинутости переполняет и возвышает нас». Или: «Однажды я осознал, что не способен любить по-настоящему, и думал, что умру от презрения к самому себе». Или: «Он берет в жены М., потому что до него она не знала мужчин, и это привлекает его. Потом он научится любить женщин, которые уже принадлежали другим - т.е. любить ужасный и неизбежный закон жизни». Иных чувств раковая опухоль мира, впрочем, вызывать и не способна, n’est pas?
Случайности не случайны, и, возможно, именно в таком виде великое творение Камю и должно было перед нами предстать, не зря же он сам говорит: «Книга должна быть незаконченной. Например: «И на пароходе, увозившем его во Францию...»
#альберкамю
#экзистенциализм
#первыйчеловек
#алжир
#роман
#достоевский
#классика
#французскаялитература
