Мадемуазель Грету на каждом шагу подстерегали эмоциональные бури. Поводом для катастрофы могло стать что угодно: потерянный платочек, выбившаяся прядь или холодный взгляд любимой кошки Кики. Столь трепетная и истеричная натура всю жизнь провела в ожидании «того самого» принца, способного измерить глубину ее бездонных переживаний.
Однажды, решив сменить обстановку, Грета отправилась в исторический музей. Она жаждала «погрузиться в века», но втайне надеялась, что среди пыльных артефактов ее наконец настигнет настоящее приключение. Музей виделся ей не скучным собранием древностей, а порталом, где каждый экспонат хранит ключ к ее новой судьбе.
Вдохновившись величием Эллады, мадемуазель облачилась в хитон из тончайшего белого льна, который струился по фигуре, точно туман над морской гладью. Золотое ожерелье с миниатюрными амфорами – символами изобилия – украшало V-образный вырез. Грета свято верила: правильно подобранный аксессуар способен не только поднять настроение, но и переписать линию жизни.
Талию подчеркивал кожаный пояс с резными оливковыми ветвями – манифест мира и мудрости. Ремешки сандалий нежно обвивали щиколотки, словно оберегая каждый шаг. «Мы здесь, чтобы сделать твою походку летящей! – шептала обувь. – Без нас ты бы просто провалилась сквозь землю под тяжестью собственного драматизма!»
Венчал ансамбль элегантный пучок, украшенный свежим лавром. «Не забывайте, я – символ триумфа! – важно шелестели листья. – Без моей искры величия Грета осталась бы лишь очередной модной горожанкой». Платье игриво откликалось: «О да, вы – милый акцент, но без меня – просто пучок зелени на голове!»
Когда Грета вошла в зал античных статуй, ее взор мгновенно замер на одной особенно внушительной фигуре. Перед ней возвышался мраморный юноша – атлет с безупречным торсом и лицом, за которое многие мужчины продали бы душу.
«Вот бы такого в реальность!» – ахнула про себя мадемуазель. В ту же секунду ее воображение нарисовало камин, свечи и страстные объятия, от которых плавится не только сердце, но и музейный паркет.
Грета так искренне погрузилась в грезы, что ей почудилось, будто холодный взгляд статуи сфокусировался прямо на ней. От неожиданности она вскрикнула и, отпрянув, едва не повалила соседний экспонат. Вокруг тут же образовался кружок любопытных зрителей. Чтобы не выглядеть городской сумасшедшей, Грета мгновенно сменила амплуа испуганной лани на роль искушенного искусствоведа.
– А вы знали, господа, что в Элладе существовали особые празднества в честь любви? – провозгласила она, поправляя лавровый венок и ловя на себе заинтересованные взгляды.
– И в чем же заключалась программа мероприятий? – с усмешкой подначил один из молодых людей.
Грета не дрогнула. Добавив в голос томности, она игриво ответила:
– Разумеется, в танцах и… красноречивом обмене взглядами!
Зал одобрительно загудел. Почувствовав кураж, Грета пустила в ход тяжелую артиллерию:
– Существовали и особые ритуалы обольщения. Например, влюбленный мог просто подойти и прошептать: «О, ты подобна этой статуе, только живая!»
Сказав это, она сама на мгновение замерла, представляя себя идеальным изваянием, чьи изгибы заставили бы Афродиту сгореть от зависти. В полумраке зала, под сенью колонн, Грета уже не чувствовала себя просто посетительницей. Она была ожившей легендой, за которой – она в этом не сомневалась – вот-вот начнется настоящая охота.
Ее глаза сверкали, как два изумруда, в которых плясали искры всех нерассказанных тайн Олимпа. Слегка наклонившись вперед, в позе, полной кокетства и скрытого вызова приличиям, мадемуазель была словно ожившее воплощение шалости.
Казалось, еще секунда – и она шепнет что-нибудь вопиющее на ухо мраморному атланту или подмигнет чопорному вельможе с соседнего портрета. Атмосфера в зале накалилась до того, что даже нарисованные на холстах лица, казалось, начали ерзать в рамах, пытаясь поймать ее живой взгляд.
Поняв, что публика окончательно покорена, Грета вошла в раж. Она уже не просто вещала – она разыгрывала спектакль о том, как античные герои штурмовали женские сердца, используя в равных пропорциях коварство и мускулы. В каждом ее жесте сквозила такая убедительность, будто она лично давала советы Ахиллесу.
Когда стихийная лекция подошла к концу, из толпы выделился мужчина. В его смущенной улыбке читалось искреннее восхищение.
– Мадемуазель, мой рассудок велит мне быть осторожнее, но сердце советует пригласить вас на кофе. Я склонен подчиниться сердцу, но с одним условием: мы не будем говорить о статуях!
Грета рассмеялась – звонко, как разбивающийся хрусталь.
– Обещаю: только живые люди! – заверила она, но тут же добавила с лукавым прищуром: – Хотя любой мущина в душе – статуя. Все время норовит взобраться на пьедестал.
Но свидание в этот раз не состоялось. Грета краем глаза заметила, что какой-то подросток в бесформенном худи навел на нее смартфон. Ее сердце радостно затрепетало: «Вот оно! Настоящее признание! Мир наконец-то запечатлеет мою эллинскую грацию для вечности».
Она остановилась и приняла позу «Скорбящей Ариадны», трагично вскинув подбородок и позволив белому льну струиться по бедрам с особой, почти священной торжественностью.
Но, проплывая мимо юноши с видом триумфатора, она с интересом заглянула в экран, когда тот пересматривал запись. Вместо божественного профиля Грета увидела безжалостный зум на свое правое ухо, в котором, зацепившись за сережку, болтался сухой, скрюченный лавровый лист. На видео это выглядело так, будто из ее головы растет вялая капуста. И что хуже всего – автор уже успел составить подпись: «Смотрите, в музее ожил салат Цезарь! Ору!»
В ту же секунду эллинская богиня внутри Греты скончалась в страшных муках, уступив место разъяренной фурии.
– Как вы смеете?! – взвизгнула она, и ее голос эхом ударил по сводам зала, заставив вздрогнуть даже каменных сатиров. – Вы, поколение пикселей и фильтров! Вы не способны увидеть сияние души за маленьким капризом флоры!
Прежде чем парень успел что-то возразить, Грета молниеносно, с неожиданной для «воздушной нимфы» хваткой, вырвала телефон из его рук.
– Этот прибор оскверняет искусство! – провозгласила она и, сделав широкий замах, отправила гаджет в центр декоративного фонтана. Раздался изящный «бульк», и экран смартфона погас, прекратив транслировать и «салат Цезарь», и все остальное.
Зал ахнул. Осознав содеянное и увидев приближающегося охранника, Грета поняла: пришло время для финального акта. Она не могла просто извиниться – это было бы слишком мелко.
– О, мое сердце... оно не вынесло столкновения с варварством! – простонала она.
Грета профессиональным взглядом оценила обстановку, сделала три неуверенных шага в сторону самого дорогого на вид персидского ковра в зоне отдыха и картинно рухнула на него, изящно раскинув руки. Лавровый лист, ставший причиной катастрофы, наконец отцепился от уха и медленно, словно в замедленной съемке, опустился на ее неподвижную грудь.
Грета лежала на ковре с видом античной мученицы, прислушиваясь к суете вокруг. Охранники нерешительно переминались с ноги на ногу, боясь тронуть «богиню», а несчастный подросток пытался выловить свой гаджет из фонтана. Когда над ней склонился администратор музея с флаконом нашатыря, Грета поняла: пора менять мизансцену.
Она открыла глаза, медленно, словно лепестки лотоса, и прошептала:
– Где я? В Аиде? Почему здесь так пахнет спиртом, а не амброзией?
Администратор, суровый мужчина в костюме, который явно не был настроен на театральные постановки, сухо ответил:
– Вы в отделении полиции будете рассказывать про амброзию, мадемуазель, если мы не решим вопрос с утопленным телефоном.
Грета вскочила с ковра с такой скоростью, будто под ним оказался муравейник. Трагизм испарился, уступив место ее фирменной истеричной практичности.
– Полиция? Из-за куска пластика?! – Она взмахнула руками, и ожерелье с амфорами протестующе звякнуло. – Вы посмотрите на меня! Я облачена в лен и лавр, я – живой экспонат, а вы печетесь о гаджете этого варвара, который снимал мои уши крупным планом!
В итоге, оставив в залог свои золотые сандалии (ремешок одной из которых все равно уже предательски лопнул) и пообещав оплатить ремонт смартфона, Грета выпорхнула на улицу. Она шла по асфальту босиком, высоко неся голову, украшенную остатками гербария. Прохожие оборачивались, но она лишь презрительно щурилась: «Смотрите, смертные, смотрите! Вы видите перед собой женщину, которая только что утопила целую эпоху цифрового рабства!»
Дома ее ждало последнее испытание. Кошка Кики, сидевшая на комоде с видом египетского сфинкса, встретила хозяйку долгим, немигающим взглядом. Она посмотрела на босые ноги Греты, на облезлый лавровый венок и на ее раскрасневшееся лицо.
– Кики, не смотри на меня так! – вскрикнула Грета, падая в кресло. – Сегодня я была Афродитой, которую предали, и Фемидой, которая вершила суд!
Кики медленно подошла к брошенному на пол лавровому венку, понюхала его и, брезгливо дернув лапой, закопала воображаемой землей. После чего прыгнула Грете на колени и со всей силы вонзила когти в ее «божественное» льняное платье.
– О, боги! – взвыла Грета на весь дом. – Даже ты, Брут?! Даже ты не ценишь величие моей души?!
Она разрыдалась так искренне и громко, что через пять минут уже забыла и о музее, и о статуе, и о разбитом телефоне, полностью погрузившись в новую, самую любимую бурю эмоций – трагедию непонятой миром женщины, которой кошка только что сделала зацепку на эксклюзивном льне.
Рыдания Греты длились ровно семь минут – ровно столько, сколько требовалось, чтобы тушь живописно размазалась по щекам, превратив ее в «Трагическую Музу в изгнании». Кики, удовлетворенная произведенным эффектом, спрыгнула с колен и пошла инспектировать миску, оставив хозяйку наедине с руинами ее величия.
Грета подняла с пола венок и швырнула его в угол.
– Все! – провозгласила она, обращаясь к люстре. – Ноги моей больше не будет в этих храмах культуры. Мир погряз в цифрах, а я... я – последний осколок античного мрамора в этой куче пластика!
Через час ей принесли визитку от какого-то художника. На обратной стороне небрежным почерком было написано: «Мадемуазель, ваш темперамент опаснее извержения Везувия. Зайдите завтра в мастерскую по такому-то адресу. Нам нужны натурщицы с ТАКОЙ экспрессией. С уважением, Тот, Кто Просил Не Говорить О Статуях».
Грета ахнула. Оказывается, тот молодой человек, с которым она перекинулась парой слов в музее, был художником. Ее театральное негодование мгновенно сменилось лихорадочным восторгом.
– Натурщица! – прошептала она, прижимая грязную визитку к груди. – Он увидел! Он разглядел во мне не просто женщину, а застывшую в движении страсть! Буду звать его Апеллесом – в честь личного художника Александра Македонского. Но откуда он узнал мой адрес? Ах да, я же главная муза этого города!
Мадемуазель тут же забыла про зацепку на платье и про драные сандалии. В ее голове уже разворачивался новый сценарий: она стоит на подиуме, окутанная в тяжелый бархат (лен – это уже вчерашний день, слишком просто!), а десятки художников пытаются поймать изгиб ее брови, выражающий всю скорбь человечества.
– Кики! – закричала она, бросаясь к шкафу. – Где мой черный берет? И где та шаль, которая делает меня похожей на Анну Ахматову, но с легким налетом парижского шика? Завтра я иду покорять мир искусства изнутри!
Кошка лишь зевнула, отчетливо демонстрируя, что завтрашний день принесет Грете очередную порцию «мировых катастроф» из-за сломанного ногтя или не вовремя закончившегося растворителя для красок.
Но мадемуазель Грета уже не слышала критики. Она репетировала перед зеркалом «загадочный взгляд женщины, познавшей тайны бытия», пока за окном медленно гасли огни города, так и не понявшего, какая стихия только что пронеслась по его залам.
На следующее утро Грета явилась не просто в мастерскую, а в «храм созидания», облаченная в черное бархатное платье в пол, которое в десять утра выглядело так же уместно, как канделябр на заправке. Огромная шаль с кистями волочилась за ней, собирая пыль со всех поверхностей, а на голове возвышался берет, надетый под таким углом, что левый глаз Греты видел только тьму и безысходность.
– Я пришла принести себя в жертву искусству, мой Апеллес! – провозгласила она, распахивая дверь ногой (сандалии были заменены на лакированные лодочки, которые нещадно жали).
Художник, стоявший у мольберта в испачканном краской фартуке, вздрогнул и чуть не уронил уголь. В мастерской пахло скипидаром, старым деревом и предчувствием беды.
– Мадемуазель Грета, вы пунктуальны, как рок, – заметил он, пряча улыбку. – Прошу, поднимайтесь на подиум. Нам нужно запечатлеть... э-э... внутренний конфликт.
Грета взошла на деревянный помост с грацией королевы, идущей на эшафот. Она приняла отрепетированную позу: левая рука заломлена за голову, правая судорожно сжимает шаль, взгляд устремлен в грязное окно, за которым голубь самозабвенно клевал окурок.
– Так достаточно трагично? – прошептала она, стараясь не дышать, чтобы берет не сполз окончательно.
– Потрясающе, – серьезно ответил Апеллес, делая первые наброски. – Только попробуйте расслабить лицо. У вас сейчас выражение человека, который внезапно вспомнил, что не выключил утюг.
Грета возмущенно вспыхнула:
– Это не утюг! Это экзистенциальная тоска по недостижимому! Вы просили экспрессию – я даю вам бездну!
Через сорок минут «бездна» начала затекать. Нога в тесной туфле онемела, а шея протестовала против такого угла наклона. Грета чувствовала, как внутри закипает очередная буря. Истинная трагедия разыгралась, когда на подоконник мастерской прыгнул жирный рыжий кот, точь-в-точь такой же наглый, как ее Кики.
Кот посмотрел на застывшую Грету, подошел к ее туфле и начал методично точить о лакированную кожу когти.
– О боги! – не выдержала «муза», соскакивая с подиума и едва не запутавшись в собственной шали. – Сударь, это заговор! Ваше животное уничтожает мои инвестиции в имидж! Вы позвали меня, чтобы подвергнуть пыткам?!
Она заметалась по мастерской, сбивая подрамники и опрокидывая баночки с кистями. Мужчина стоял, прислонившись к стене, и просто смотрел на этот вихрь бархата и проклятий.
– Знаете, Грета, – сказал он, когда она наконец замерла, тяжело дыша, – я передумал. Мне не нужна натурщица.
Грета застыла, готовая разразиться рыданиями, которые слышал бы весь квартал. Но художник протянул ей чистый лист:
– Мне нужен соавтор. У вас такой талант превращать тишину в катастрофу, что я просто обязан это задокументировать. Давайте выпьем чаю, пока вы не сожгли здание своим праведным гневом.
Грета подозрительно прищурилась, поправляя берет.
– С бергамотом? – уточнила она, мгновенно сменяя гнев на милость. – И учтите, я пью его только из фарфора, который помнит лучшие времена!
Чай с бергамотом был подан в чашках, которые «помнили лучшие времена» лишь потому, что на них красовались сколы времен первой забастовки художников. Грета сидела на табурете, как на троне, картинно отставив мизинец и игнорируя запах растворителя, который упорно перебивал аромат чая.
– Сударь, – начала она, обводя мастерскую взглядом полководца, – вашим полотнам не хватает… мятежа! Они слишком спокойны. Где страсть? Где крик души, разрывающий холст?
Художник не успел ответить. Грета, чей внутренний детонатор сработал от избытка сахара и внимания, вскочила и схватила самую большую кисть, лежавшую в банке.
– Вот здесь! – вскричала она, указывая на неоконченный пейзаж с тихой заводью. – Здесь должен быть не штиль, а буря! Посейдон в гневе! Или хотя бы очень расстроенная русалка!
Прежде чем художник успел издать хоть звук, Грета макнула кисть в густую алую краску и с размаху влепила жирное пятно в самый центр безмятежного озера.
В мастерской повисла тишина, которую можно было резать мастихином. Апеллес медленно подошел к мольберту. Красный мазок стекал по «заводи», напоминая то ли закатное солнце, то ли результат кухонной катастрофы.
– Грета… – выдохнул он.
– Это экспрессия! – выпалила она, уже чувствуя, как подступает привычная волна паники и готовность расплакаться. – Это мой манифест! Если вам не нравится, я сейчас же уйду в монастырь! Или в библиотеку! Там хотя бы ценят тишину и красные чернила!
Художник долго смотрел на холст, потом на Грету, чьи глаза уже начали подозрительно блестеть. Он взял кисть, аккуратно подправил края ее мазка и… рассмеялся.
– Знаете что? Это ужасно. Это абсолютно, катастрофически безвкусно. Но в этом есть жизнь. Пожалуй, я назову это «Визит Мадемуазели Истерика».
Грета замерла. Оскорбление ее художественного вкуса обычно заканчивалось битьем посуды, но слово «жизнь» подействовало как заклинание. Она поправила берет, который окончательно съехал на затылок.
– «Мадемуазель Истерика»? – переспросила она, удивляясь тому, что он угадал одно из ее прозвищ. – Пожалуй, я согласна на соавторство. Но при условии, что на вернисаже я буду стоять рядом в платье цвета этого пятна!
Вечером, возвращаясь домой, Грета уже не чувствовала себя жертвой. Она была Творцом. Она ворвалась домой, где Кики мирно догрызала уголок записки Апеллеса.
– Кики, готовься! – провозгласила Грета, скидывая лодочки. – Мы переходим в авангард! Завтра мы будем писать твой портрет в стиле кубизма. Надеюсь, ты не против, если у тебя будет три хвоста и один глаз на затылке? Это подчеркнет твою истинную сущность!
Кики посмотрела на хозяйку, вздохнула по-человечески и вышла на улицу. Грета же потянулась включить старый торшер, но тот ответил треском и яркой вспышкой.
Вместе с нитью накаливания в комнате лопнула и тонкая нить, связывающая Грету с реальностью. В сизом дыму сгоревшей проводки ей внезапно почудился запах гари великих пожарищ, а в голове не просто «перемкнуло» – там произошло короткое замыкание с последующим возгоранием имперских амбиций. Глядя на старый забор, отделяющий ее участок от внешнего мира, она увидела не гнилые доски, а стены осажденного Рима.
– Варвары у ворот! – прохрипела она, набрасывая на плечи красную штору и водружая на голову дуршлаг, который в сумерках сошел за шлем преторианца. – Очистим границы огнем!
Она выскочила во двор, размахивая канистрой с розжигом для мангала. Кики, почуяв неладное, деликатно самоустранилась на крышу сарая. Грета же, бормоча проклятия на придуманном ею языке, щедро полила забор и чиркнула спичкой.
– Гори, граница мещанства! – взвыла она, когда старое дерево весело занялось пламенем. – Пусть искры летят в лицо истории! Я – Нерон, я – пламя, я – дедлайн этой прогнившей цивилизации!
Пока забор трещал и осыпался пеплом, Грета устроила на веранде театральный перформанс. Она лупила половником по перевернутому тазу, имитируя грохот обрушивающихся храмов, и выкрикивала гекзаметром требования немедленно подать ей голову соседа за то, что его газонокосилка «оскорбляет слух муз».
Дым повалил столбом, и вскоре к калитке, завывая сиреной, причалил знакомый белый фургон. Санитар, который знал Грету лучше, чем собственную жену, вышел из машины с видом человека, пришедшего на скучный повтор засмотренного до дыр спектакля.
– Опять Рим жжем, мадемуазель Карамазофф? – вздохнул он, разворачивая смирительную рубашку, которую в их отделении ласково называли «императорским плащом». – А я-то думал, вы еще в образе Жанны д’Арк ходите.
Грета замерла на верхней ступеньке крыльца, картинно прижав половник к груди.
– Вы опоздали! – воскликнула она с надрывом. – Стена пала, варвары уже крадут мой крыжовник! Везите меня в Капитолий, здесь слишком много копоти для моей тонкой души!
– Конечно, в Капитолий, – кивнул санитар, аккуратно пакуя «Цезаря» в рукава-путы. – Там как раз Наполеон в курилке заждался, жалуется, что без императрицы на завтрак не ведут.
Грета гордо прошествовала в машину, бросив на дымящийся забор прощальный, полный скорби взгляд. Она была уверена, что уходит в бессмертие, хотя по факту ела через два часа казенную кашу в палате №6.
Дом остался стоять – закопченный, с зияющей дырой вместо забора, но целый. Кики спрыгнула с крыши и пошла инспектировать остатки «Рима», надеясь, что на этот раз Грету подержат в «Капитолии» хотя бы до осени.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.