Подъезд. Третий этаж. Поводок в руке — старый, с латунной застёжкой. За соседской дверью собака заскулила, учуяв шаги.
— Борис Палыч, гулять собрались? — Толик придержал свою Нюру за ошейник.
— Нет. Просто... достал.
— А зачем достали?
Борис посмотрел на поводок. Потом на свою дверь. За ней — тишина. Ни скулежа, ни когтей по полу, ни хвоста о тумбочку.
— Затем, — сказал он.
Толик кивнул и повёл Нюру вниз. Борис стоял на площадке с поводком, который пятнадцать лет лежал в ящике.
Достал телефон.
Борис достал из шкафа две чашки, поставил на стол и замер. Вторую — белую, со сколом на ручке — он держал уже полминуты, не опуская. Зина пила только из неё. Кипяток остывал в чайнике, а на часах было без четверти семь, и никто в целом мире не знал, что Борис Павлович Греков стоит сейчас на кухне в тапочках и не может поставить чашку обратно.
Поставил. Убрал в шкаф. Закрыл дверцу так, чтобы не стукнула, — привычка: Зина просыпалась от любого звука.
Зина уже не просыпалась.
После похорон он переставил фотографию с комода на тумбочку у кровати. Утром, когда открывал глаза, первое, что видел, — её лицо. Молодая, с косой, на фоне моря. Ялта, тысяча девятьсот восемьдесят первый. Каждое утро он говорил ей: «Доброе утро», — и шёл ставить чайник.
С кухни было слышно, как за стеной у соседа Толика скулила Нюра — метис с одним рыжим ухом. Толик выходил с ней в шесть тридцать, возвращался к семи, и Нюра встречала его так, будто он уезжал на войну. Борис слышал через стену — цоканье когтей по линолеуму, повизгивание, глухие удары хвоста о тумбочку.
Он допил чай, помыл чашку и вытер её полотенцем. Одну чашку мыть быстро. Одну тарелку — ещё быстрее. В прихожей, в нижнем ящике, под перчатками и старой шапкой, лежал поводок. Потёртый, с латунной застёжкой, которая давно не блестела. Дружок, дворняга с рыжими бровями, носил его до две тысячи одиннадцатого. Потом убрали в ящик — и не выбросили. Зина сказала: «Пусть лежит. Мало ли».
Борис открыл ящик, нащупал поводок под перчатками и провёл большим пальцем по застёжке. Металл был холодный и гладкий.
Телефон на тумбочке в прихожей зазвонил. Диана.
— Пап, привет. Как ты?
— Нормально, — Борис закрыл ящик. — Чай пью.
— Ты завтракал? — спросила она тоном, каким спрашивают детей, — не потому что хочет знать, а потому что больше не о чем.
— Завтракал.
Борис прижал трубку плечом и перешёл на кухню. За стеной Толик гремел мисками — кормил Нюру.
— Пап, я чего звоню. В воскресенье мы не приедем, у Кирилла турнир по шахматам, надо везти.
За окном каркнула ворона — и после неё Борис расслышал, как щёлкнул замок у Толика.
— Ладно, — ответил Борис.
— Ты же справляешься, правда? — Диана произнесла это мягко, почти ласково. — Молодец. Я на следующей неделе заеду, привезу продукты.
Он хотел сказать: продукты я сам покупаю, до «Пятёрочки» десять минут. Не сказал. Положил телефон на стол и посмотрел на четыре тарелки в сушилке, которые достал вчера — думал, воскресенье, приедут. Убрал три. Одну оставил.
***
В среду Борис вышел в парк. Февраль стоял мягкий, снег лежал грязными полосами вдоль тротуаров, и скамейки были мокрые. Он гулял сорок минут — до фонтана, который не работал с октября, и обратно. В парке бегала женщина с двумя спаниелями. Один подбежал к Борису, ткнулся носом в колено. Борис присел и потрепал его за ухом. Спаниель вилял так, что задняя часть ходила ходуном.
— Простите, — крикнула женщина. — Чарли, ко мне!
— Ничего, — отозвался Борис. — Пусть.
Женщина подошла ближе, застегнула поводок. Чарли продолжал тянуться к Борису, и тот не убирал руку.
— У вас была собака? — спросила женщина.
— Давно. — Борис выпрямился. — Дворняга. Хороший был пёс.
Женщина кивнула и увела спаниелей. Борис стоял у нефонтана ещё минуту, потом пошёл домой. В подъезде достал телефон, набрал Влада.
— Пап, привет, я за рулём, давай коротко.
— Я подумал, — Борис перехватил телефон другой рукой. — Хочу щенка завести. Небольшого. Для компании.
Влад помолчал. Борис услышал, как пиликнул поворотник.
— Пап, тебе семьдесят два. Куда тебе собаку?
— Я же не волкодава прошу. Маленькую. Буду гулять с ней.
— Ты вон до магазина еле ходишь, — ответил Влад.
Борис стоял на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Лампа над головой мигнула и погасла, потом снова зажглась. Он только что прошёл сорок минут по парку. Ноги держали.
— Я нормально хожу.
— Ну-ну, — Влад произнёс это таким тоном, каким отвечают, когда не хотят спорить, а хотят закрыть тему. — Ладно, пап, я приехал. Поговорим ещё.
Борис поднялся на третий этаж. За дверью Толика раздался короткий лай — Нюра учуяла шаги. За своей дверью Борис не услышал ничего. Повернул ключ. Вошёл. В коридоре пахло линолеумом и лекарствами, и по этому запаху он понял, что окно не открывал со вчерашнего дня.
В тот же вечер Борис сел на диван с телефоном и набрал в поиске «щенки отдам в добрые руки». Листал объявления полчаса. Остановился на одном: метис, девочка, три месяца, рыжий окрас. На фотографии щенок сидел на клетчатом пледе и смотрел в камеру так, будто ему только что объяснили что-то важное, а он не совсем понял, но очень старался.
Борис сохранил объявление. Закрыл телефон и положил на тумбочку, рядом с Зиной. Фотография стояла ровно, как всегда, и Зина смотрела мимо — туда, где было море.
***
Диана приехала в пятницу. Без звонка — просто позвонила в дверь. Привезла пакет из «Ленты»: чай в пакетиках и крупу. Борис заваривал листовой, но промолчал.
— Холодно у тебя, — Диана потрогала батарею. — Надо сантехника вызвать, пусть продует.
— Я вызову, — ответил Борис.
Диана прошла на кухню и стала раскладывать продукты по шкафам. Она делала это каждый раз, когда приезжала, — переставляла банки, проверяла срок годности на пачках. Борис стоял в дверях кухни и смотрел, как его дочь хозяйничает в его квартире.
— Пап, мы с Владом поговорили, — Диана не оборачивалась. Она убирала гречку на верхнюю полку, и голос звучал буднично, как будто речь о сантехнике.
За стол он сел молча. В окне напротив женщина развешивала бельё на балконе — простыню и наволочку, белые, свежие.
— Насчёт собаки, — Диана повернулась. — Ты не потянешь. Ветеринар и прививки, корм каждый день. Это время и силы. У тебя чего из этого?
— У меня пенсия, — ответил Борис. — И я пока в своём уме.
Диана поставила пачку макарон на стол и села напротив.
— Вот именно — пока. — Голос был ровный, без злости. Как у врача, который сообщает диагноз. — Пап, я не со зла. Ты один. Если что-то случится — мы далеко. Влад в Туле, я через весь город. Пока мы доедем...
— А если не случится? — спросил Борис.
Из коридора раздался звук — шаги. Внучка Настя, десять с половиной, зашла из прихожей и встала у притолоки. Диана не заметила. Настя слушала.
— Пап, мы же реалисты, — Диана опустила голову. — Тебе семьдесят два. Собаке жить пятнадцать. Посчитай.
Борис посчитал. Не вслух — про себя. Семьдесят два и пятнадцать. Ему что, до восьмидесяти семи не дотянуть? Мать прожила до девяноста одного. Отец — до восьмидесяти четырёх. Но Диана считала иначе. Диана считала от похорон.
— Мне ещё пятнадцать не надо, — произнёс Борис, и получилось тихо, как будто он с собой разговаривал. — Мне бы пять. Чтобы не в стенку смотреть.
Настя переступила с ноги на ногу. Косяк скрипнул. Диана обернулась.
— Настя, иди в комнату, мы разговариваем.
Настя ушла. Диана встала, взяла пустой пакет и сложила его вчетверо.
— Я не запрещаю, — добавила она. — Я прошу подумать. Нормально подумать, а не из упрямства.
Она уехала через двадцать минут. Борис стоял у окна и смотрел, как её машина выезжает со двора. Потом достал телефон и снова открыл объявление с рыжим щенком. Номер владелицы начинался на восемь-девятьсот-шестнадцать. Борис переписал его на бумажку и убрал в карман рубашки.
В субботу он позвонил. Женщину звали Катя. Она сказала: щенок ещё свободен, можно приехать посмотреть. Борис записал адрес — Зеленоград, улица Каменка, дом двенадцать. Автобус от метро.
Он ехал полтора часа. В автобусе сел у окна и смотрел, как мелькают заборы и гаражи. Рядом девочка играла в телефон, а её мать дремала, откинувшись на стекло. Борису не с кем было ехать, и он не стал никому звонить — ни Владу, ни Диане. Это было его решение, и впервые после похорон Зины он принимал решение сам. Не кого слушать. Не кого спрашивать. Просто — сел в автобус и поехал.
Катя оказалась женщиной за тридцать, в резиновых сапогах, с рыжим хвостом. Щенок сидел во дворе в картонной коробке с надписью «Бананы» и грыз край.
— Это она, — сказала Катя. — Бусинкой назвали, но вы, конечно, переименуйте.
Борис присел на корточки. Щенок — рыжий, с белой грудкой и одним ухом длиннее другого — ткнулся носом в ладонь. Мокрый нос, тёплый. Борис не двигал руку и не говорил ничего, и щенок начал лизать ему пальцы — тщательно, по одному, как будто это была важная работа.
За забором грохнул грузовик. Щенок прижался к руке Бориса и замер.
— Боится громких звуков, — объяснила Катя. — Но привыкнет. Характер хороший, с детьми ладит.
Борис выпрямился. Колено хрустнуло, но держало. Он стоял над коробкой, и щенок смотрел на него снизу — не жалобно, не просяще, а так, как смотрят, когда уже выбрали, но ещё не знают, что выбрали.
— Я подумаю, — ответил Борис.
— Конечно, — кивнула Катя. — Только она последняя, остальных разобрали.
Он ехал обратно и молчал. В кармане рубашки лежала бумажка с адресом, и он трогал её время от времени, чтобы убедиться — не потерял.
Дома в прихожей достал поводок из ящика. Повесил на крючок у двери — тот, где раньше висел поводок Дружка. Латунная застёжка стукнула о стену, и этот звук был первым за целый день, кроме шагов самого Бориса.
Вечером позвонил Влад.
— Диана рассказала, — без предисловий. — Пап, приеду в воскресенье, посидим.
Нормально — значит, вдвоём. Без крика. По-мужски. Борис знал этот тон. Влад говорил так, когда уже всё решил, но хотел, чтобы отец решил так же и думал, что сам.
— Приезжай, — ответил Борис и повесил трубку.
Ночью он проснулся в три часа. Тишина стояла такая, что было слышно, как капает кран на кухне — мерно, раз в четыре секунды. Борис лежал и считал капли. На двадцатой остановился. За стеной Нюра вздохнула во сне — глубоко, по-собачьи, с присвистом. Борис повернул голову к тумбочке. Зина смотрела с фотографии мимо него.
— Зин, — произнёс он в темноту. — Я тут вот что придумал. Щенка хочу. Рыжая, ухо одно торчит, другое висит. Маленькая. Ты бы одобрила, я знаю. Ты всегда говорила — дом без собаки не дом.
Фотография молчала. Капал кран.
— Дети против, — продолжил Борис. — Говорят, не потяну. Может, правы. А может, нет. Не знаю. Тебя бы спросить.
Он закрыл глаза. Крана не стало слышно — привык. Нюра за стеной перестала вздыхать. Дом спал. Борис лежал в темноте и думал, что Зина бы ответила одно: «Решай сам, Боря. Ты же всегда сам решал». И это было правдой — до прошлого февраля. С тех пор за него решали.
***
Влад приехал в воскресенье к двенадцати. Борис накрыл стол на двоих — чай, бутерброды с сыром, варенье. Влад снял куртку, повесил на крючок в прихожей и заметил поводок. Остановился. Посмотрел на него, потом прошёл на кухню, ничего не сказав.
— Как доехал? — спросил Борис.
— Нормально, пробки на Варшавке, — Влад сел, пододвинул чашку. Ключи от машины положил на стол рядом с сахарницей и провернул пальцем брелок. — Пап, давай сразу.
— Давай. — Борис разлил чай.
— Я понимаю, что тебе одиноко, — начал Влад. — Но собака — это не игрушка. Это ответственность. Каждый день гулять — утром и вечером. Ветеринар и прививки, корм каждый день. Если ты заболеешь — кто?
— Я.
— Ты. А если нет? Если ногу сломаешь? Если давление?
— Влад, я за твоей матерью последние полгода один ухаживал, — Борис поставил чайник на подставку и выпрямился. — Носил лекарства. Варил бульон. Не спал ночами, когда ей плохо было. Вы приезжали на выходные, на час. Я справился. С целым человеком справился. Со щенком не справлюсь?
Влад перестал вертеть брелок. Положил ключи ровно, рядом с чашкой.
— Это другое, — ответил он.
— Чем?
— Тем, что мама — это мама. А собака — дополнительная нагрузка. На пустом месте.
Борис отодвинул тарелку с бутербродами. Сыр подсох по краям — он нарезал его час назад, когда ещё ждал, когда ещё думал, что разговор будет другим.
— Пустое место, — повторил Борис. — Вон оно что.
— Не в этом смысле.
— Нет, ты именно в этом смысле. — Он говорил тихо, без злости, и Влад отвернулся к окну. — Я один сижу в этой квартире. Звоню вам — минута, две, «пап, я за рулём, давай коротко». Диана привозит крупу раз в месяц. Настя была у меня на Новый год, два часа. Я не жалуюсь. Но ты мне говоришь — «на пустом месте». У меня всё место пустое, Влад.
За стеной Нюра залаяла — коротко, на звонок в дверь Толика. Потом стихла. У Толика кто-то пришёл в гости. У Бориса — сын, который приехал объяснить, почему отцу нельзя завести собаку.
Влад допил чай. Встал, подошёл к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч, и звук ударов долетал через стекло глухими хлопками.
— Пап, — произнёс Влад, не оборачиваясь. — Ты о нас подумал? Нам потом эту собаку куда?
Борис не ответил. Он сидел за столом и смотрел на спину сына — широкую, в свитере, который Зина связала три зимы назад. Вот оно. Вот та фраза. «Нам потом». Не «тебе». Не «как ты будешь». «Нам потом куда». Его уже хоронили. Сын стоял у окна и планировал, что делать с собакой после отца. Не с отцом — с собакой после.
Влад обернулся.
— Мам бы тоже не одобрила. Она бы сказала — не усложняй.
Борис встал. Стул проскрежетал по полу. Он прошёл мимо Влада в коридор, потом в комнату, и закрыл дверь. Не хлопнул — прикрыл. Мягко, как привык закрывать, когда Зина спала.
Влад остался на кухне. Через десять минут Борис услышал, как щёлкнула входная дверь. Сын уехал.
Вечером позвонила Диана.
— Влад рассказал. Пап, ты обиделся?
— Нет.
— Он не хотел тебя обидеть. Мы просто переживаем.
Борис сидел в кресле, в темноте. На тумбочке светился экран телефона. За перегородкой Толик смотрел футбол — слышались комментаторы и иногда глухое «гол!».
— Диана, — произнёс Борис. — Я вас вырастил. Обоих. Работал до шестидесяти семи. Маму похоронил. Ни разу не попросил помощи. Ни разу.
— Я знаю, пап.
— Тогда зачем ты мне объясняешь, как жить?
Диана замолчала. В трубке шуршало — она была дома, и кто-то на фоне спросил «мам, где пульт».
— Мы не объясняем, — ответила Диана наконец. — Мы... боимся. Что тебе станет тяжело. Что мы не успеем.
— А мне уже тяжело, — сказал Борис. — Без всякой собаки.
Пауза. Диана дышала в трубку.
— Пап, если заведёшь — мы не будем помогать, когда тебе станет тяжело. — Диана выговорила это на одном дыхании, как заученное. — Влад так решил, и я с ним согласна. Потому что мы не железные. У нас свои семьи.
Борис слушал. За перегородкой забили ещё один гол. Комментатор кричал что-то неразборчивое.
— Вон оно как, — произнёс он тем же голосом, что и утром Владу. — Значит, собака или вы?
— Мы не ставим ультиматум, — быстро ответила Диана.
— Только что поставила.
Диана помолчала.
— Пап, подумай. Просто подумай. Я перезвоню завтра.
Она положила трубку. Борис не пошевелился. Телефон погас, экран стал чёрным. В темноте мигал зелёный огонёк зарядки. Борис сидел в кресле, в квартире, которая с каждым месяцем становилась всё больше, хотя ни один предмет из неё не вынесли. Просто стены раздвигались, и заполнить пространство между ними было нечем, кроме звуков чужой жизни через перегородку.
***
Понедельник прошёл как все понедельники. Борис сходил в магазин, купил хлеб и кефир, сварил суп из того, что было, посмотрел новости. Телевизор работал, но Борис не слушал — он смотрел на экран и думал о Кате из Зеленограда, о рыжем щенке с разными ушами, о том, как мокрый нос ткнулся в ладонь и каждый палец облизали тщательно, как будто это была важная работа.
Во вторник он вышел на лестницу за почтой. Ящик был пустой — туда давно ничего не приходило, кроме рекламы. Толик вышел из квартиры с Нюрой на поводке. Нюра увидела Бориса и завиляла, натянув поводок.
— Борис Палыч, здравствуйте, — Толик придержал Нюру. — Как вы?
— Нормально. — Борис присел и погладил Нюру по голове. Она попыталась лизнуть ему руку. — Толик, а тяжело с ней?
Толик — сорок с лишним, разведённый, работал удалённо — пожал плечами.
— А с кем легко? С людьми тяжелее. Нюра хотя бы не обижается, если я весь день за компьютером. Выгулял, накормил — счастлива.
Борис выпрямился. Нюра потянулась за его рукой, но Толик уже вёл её к лестнице.
— Толик, — окликнул Борис. — А если бы вам дети запрещали?
Толик обернулся на площадке.
— У меня дочь в Питере. Она, когда узнала, ответила: «Пап, наконец-то хоть кому-то ты нужен». — Он улыбнулся криво и пошёл вниз.
Борис стоял у почтовых ящиков. Лампа на потолке гудела. Из-за двери Толика пахло собачьим кормом — густо, мясисто. Из-за своей двери не пахло ничем.
В среду он достал бумажку с номером Кати. Разгладил на столе и долго смотрел на телефон, но так и не набрал — убрал обратно в карман.
В четверг достал снова. Набрал первые четыре цифры, стёр и убрал телефон в карман.
В пятницу открыл объявление в телефоне. Фотография загружалась медленно — интернет в старом доме работал через раз. Рыжий щенок с белой грудкой сидел на клетчатом пледе и смотрел мимо камеры, куда-то вбок, на что-то, чего Борис не видел. Под объявлением было написано: «Осталась одна. Торопитесь».
Борис закрыл телефон. Положил на стол. Рядом — фотография Зины.
— Зин, — произнёс он. — Они правы. Куда мне. Баловство.
Зина молчала. Море за её спиной было синее, и коса лежала на плече, и ей было двадцать шесть, и она не знала, что муж будет стоять перед её фотографией через сорок с лишним зим и отказываться от живого ради мёртвого покоя.
***
В субботу Влад позвонил.
— Пап, ну что? Надумал?
Борис стоял у окна. Во дворе мальчишек не было — февраль, промозгло, и двор стоял пустой, как его квартира.
— Надумал, — ответил Борис.
— И?
— Не заведу.
Влад выдохнул. Борис услышал это — короткий, облегчённый выдох, как будто сын сдал экзамен.
— Правильно, пап. Ты молодец. Мы же не враги, мы о тебе заботимся. Давай в следующие выходные приедем с Дианой, посидим нормально.
— Давайте, — ответил Борис.
Повесил трубку. Посмотрел на поводок, который висел на крючке у двери. Снял. Убрал обратно в ящик, под перчатки и шапку. Закрыл.
Потом сел на табурет в прихожей — тот, на который садилась Зина, когда надевала сапоги. Сидел и смотрел на закрытый ящик. За стеной Нюра зацокала когтями — Толик вернулся с прогулки. Борис слышал, как она повизгивала, как стучал хвост о тумбочку, как Толик тихо бросил: «Ну всё, всё, я тоже рад».
Борис положил руки на колени. В подъезде хлопнула дверь этажом ниже. Кто-то прошёл мимо его квартиры — шаги, шарканье, и всё стихло.
Вечером он сидел на кухне. Чай остыл. Часы на стене тикали ровно, и каждый такт отмерял одну и ту же тишину. Борис достал телефон. Открыл. Экран засветился — объявление всё ещё было в закладках.
Рыжий щенок. Белая грудка. Одно ухо торчком, другое висит. «Осталась одна. Торопитесь».
Борис не позвонил. Не удалил. Положил телефон экраном вниз на стол и допил холодный чай.
Дети думали — победили. Он думал — ждать осталось недолго. Не жизни. Решения. Он ещё не знал, какого. Но бумажка с номером Кати лежала в кармане рубашки, и он не собирался её выбрасывать.
Собака или дети. Пустота или пятнадцать минут в день, когда кто-то встречает тебя у двери.
Борис выключил свет. Нюра вздохнула во сне — за стеной, не за его дверью. Он лежал в темноте и слышал этот вздох — живой, тёплый, чужой.
Пока — чужой.