Варя закрыла дверь в ванную чувствуя, как вибрирует в груди телефон. Она не смотрела на экран. Она и так знала, кто пишет и звонит ей последние полчаса, пока она чистила зубы и умывалась. Сначала были короткие гудки, потом эсэмэски, теперь вот настойчивая вибрация мессенджера. Денис.
Она выключила звук, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина с серым лицом и затравленным взглядом. «Так дальше нельзя», — шепнула она своему отражению. Эта мысль зрела в ней уже давно, последние полгода, обрастая горькой кожурой обид и унижений. Но сегодня ночью она дала росток.
Она вышла из ванной в коридор, пропахший застарелым табаком (курить в квартире было еще одним пунктиком его матери, и Денис, как примерный сын, никогда не возражал), и прошла на кухню. Денис сидел за столом, сгорбившись над чаем. Перед ним, рядом с пепельницей, лежал телефон экраном вверх. Увидев Варю, он взглянул на неё с надеждой и привычной укоризной.
— Варь, ну чего ты не берешь трубку? Мама волнуется.
Варя села напротив. Молчание затягивалось, становясь тяжелым, как намокшее одеяло.
— Денис, мы не можем дать ей еще денег, — сказала она наконец ровным, уставшим голосом. — У нас у самих кредит за машину,через неделю платеж. И Сашке на секцию надо.
— Я знаю, — он заерзал на стуле, отводя глаза. — Но это в последний раз. Ей позарез нужно закрыть эту дыру, а то проценты такие, что...
— В последний раз было три месяца назад. И полгода назад. И год, когда она брала этот кредит, чтобы «поднять бизнес», который прогорел через два месяца. Сколько можно, Денис?
Он вдруг поднял на неё глаза. В них была не просьба, а какая-то дикая, иррациональная уверенность в своей правоте, замешанная на страхе. Он подался вперед, понизив голос до напряженного шепота:
— Варя, ты не понимаешь. Если ты не дашь маме денег, если ты не закроешь ей кредит... она меня проклянет. — Он сглотнул, и кадык его дернулся. — Ты должна ей помочь.
Варя смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не от испуга, нет. От отчаяния. За семь лет брака она привыкла к его мягкотелости, к его неспособности сказать матери «нет». Она привыкла к тому, что свекровь, Галина Степановна, звонит в любое время суток, приходит без предупреждения открывая дверь своим ключом и считая это своим святым материнским долгом. Но чтобы вот так, в открытую, шантажировать её проклятием? Это было уже за гранью.
— Проклянет? — переспросила Варя, и в её голосе впервые за утро прорезался металл. — Ты взрослый мужик, Денис. Инженер. Отец. И ты всерьёз боишься, что мать тебя проклянет, как в деревне в семнадцатом веке?
— Ты просто не знаешь её, — зашептал он отрешенно. — У неё глаз тяжелый. Она всегда говорила, что если ослушаешься — все прахом пойдет. Помнишь, я в институт не туда пошел, куда она хотела? У меня потом сессия первая провалилась. А когда мы с тобой съехать хотели, у меня машину разбили. Это всё она, Варя. Она силой такой обладает. Если она скажет слово... если она обидится по-настоящему... — он не договорил, но в его глазах плескался самый настоящий, липкий ужас.
Варе стало душно. Она встала, открыла форточку, впустив в прокуренную кухню струю холодного осеннего воздуха. Хмель суеверия, которым был пропитан её муж, казался ей сейчас омирзительнее сигаретного дыма.
— Хорошо, Денис, — сказала она, поворачиваясь к нему. Голос её звенел. — Я помогу твоей маме.
Лицо его расслабилось в блаженной, почти детской улыбке.
— Правда? Я знал, что ты...
— Я поставлю условия, — перебила она.
Он насторожился.
— Какие условия?
— Во-первых, мы продаем эту квартиру.
— Что? — он опешил. — С ума сошла? Это же мамина квартира! Ну, то есть, она нам её отписала, но...
— Это наш с тобой совместный актив. Мы её продаем, берем квартиру поменьше, и в другом районе. Без ключей у твоей матери.И разницу отдаем её на погашение её кредита. Во-вторых,после этого ты ставишь её звонки на блок.
Денис смотрел на неё так, будто она предлагала ему прыгнуть с моста.
— Ты чего? Это мать! Ты не можешь так...
— В-третьих, — жестко продолжала Варя, не давая ему опомниться. — Мы идем к психотерапевту. Семейному. Вместе. И ты будешь ходить, пока он не скажет, что сеансы больше не нужны.
— К психо... Варя, побойся Бога! Я что, псих? Это ты мне предлагаешь лечиться?
— Я предлагаю лечиться нам. От тебя и твоей матери. Потому что сейчас ты не муж мне и не отец Сашке. Ты — придаток к своей маме, её эмоциональный кошелек и заложник её «дурного глаза». Я так больше не могу.
Варя подошла к шкафу в прихожей и, достав с антресоли чемодан, кинула его на пол. Денис выскочил за ней.
— Ты что делаешь? — в его голосе зазвенела паника.
— Собираю вещи, — спокойно ответила Варя, открывая створку шкафа со своей одеждой. — Себе и Саше. Пока ты не решишь, по какому пути идти, мы поживем у моей мамы. Моя мама, знаешь, не проклинает. Она печет пирожки и любит внука. И меня не учит, как жить.
— Варя, прекрати! — он попытался схватить её за руку, но она вырвалась. — Ты не уйдешь! Куда ты пойдешь? Это глупо!
— Это не глупо, Денис. Это называется «выбирать себя». Я выбираю себя и своего сына. А ты выбирай: или я, или мамин кредит и её проклятия.
Она методично снимала с плечиков блузки, джинсы, складывала их в чемодан. Денис стоял рядом, металсь между кухней, где на столе разрывался вновь зазвонившим телефоном его смартфон, и прихожей, где Варя с ледяным спокойствием рушила его привычный мир.
— Мама звонит, — растерянно сказал он, глядя на экран. — Это она. Что мне ей сказать?
Варя даже не обернулась. Она аккуратно уложила Сашкин любимый свитер.
— Скажи правду. Скажи, что твоя жена — змея подколодная, которая не дает тебе чтить мать и бросает тебя в трудную минуту. Или скажи, что тебе нужно подумать. Или просто не бери трубку. Впервые в жизни.
Денис смотрел на вибрирующий телефон, и в его глазах боролись два совершенно разных человека. Один — маленький, испуганный мальчик, который боялся маминого гнева больше всего на свете. Другой — мужчина, который вдруг, с ужасающей ясностью, осознал, что сейчас, сию минуту, от него уходит его жена, уходит его семья, его сын. И уходят, возможно, навсегда.
Звонок затих. В наступившей тишине был слышен только шорох Вариных вещей и стук его собственного сердца, колотившегося где-то в горле.
Варя застегнула один чемодан и принялась за второй. Она действовала быстро, без истерики, и это было страшнее любых криков. Денис вдруг понял, что она не блефует. Она правда уйдет. И оставит его здесь, одного, с мамой, с её проклятиями и кредитами, в этой прокуренной квартире.
— Варя... — голос его сел. — Постой.
Она замерла, держа в руках Сашкину куртку. Не оборачиваясь, спросила:
— Что?
— А если... если я соглашусь? — слова давались ему с трудом, будто он ворочал камни. — На твои условия? Мы тогда... останемся?
Варя медленно повернулась. В её глазах всё ещё была усталость, но появился и холодный, оценивающий интерес.
— Ты сначала согласись. Не на словах, Денис. Ты заблокируешь её номер прямо сейчас. При мне.
Он судорожно сглотнул, взял телефон. Палец завис над экраном. Ещё минуту назад это было немыслимо. Но сейчас, глядя на собранные чемоданы, он нажал кнопку. Экран моргнул, подтверждая действие.
Варя кивнула.
— Это первый шаг. Очень маленький. Остальное будет сложнее. Намного. И помни: никаких денег. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Её кредитные проблемы — это её проблемы. Ты понял?
Денис кивнул. Он чувствовал себя так, будто сбросил с плеч мешок с цементом, но одновременно лишился какого-то важного органа. Было страшно и пусто.
Варя посмотрела на него долгим взглядом, потом расстегнула чемодан и медленно, очень медленно, достала обратно Сашкину куртку. Вещи она убирать не стала.
— Я никуда не уйду сегодня, — сказала она устало. — Но чемоданы пока постоят здесь. Чтобы ты видел. Чтобы помнил. А завтра утром ты идешь и ищешь нам психотерапевта. И мы начинаем искать риелтора. Это не обсуждается.
Она прошла мимо него в спальню, к спящему сыну. Денис остался стоять в прихожей, глядя на два чемодана, сиротливо стоящих у стены, и на телефон, который больше не звонил. Тишина давила на уши, но в ней, впервые за долгое время, не слышалось маминого голоса. Только тиканье часов и стук собственного, осмелевшего сердца.