Ленка позвонила мне в одиннадцатом часу вечера, и голос у нее был невменяемый.
— Сашка, — зашептала она в трубку так, будто боялась, что ее кто-то услышит. — Сашка, ты не поверишь. Я нашла деда.
Я чуть чаем не поперхнулся. Ее дед, Иван Петрович, пропал двадцать три года назад, когда Ленке было всего пять лет. Просто ушел гулять в музей-заповедник Коломенское и не вернулся. Милиция прочесала овраг вдоль и поперек, водолазов в Москву-реку запускали — как в воду канул. Давно уже бабка его схоронила заочно, и Ленка отца своей матери помнила смутно, как фотографию в старом альбоме.
— Ты чего несешь? — спросил я, отставляя кружку. — Какое «нашла»? Где?
— Он в подъезде сидит, — выдохнула она. — На лавочке. Приезжай. Я боюсь.
Сказать, что я офигел — ничего не сказать. Ленка человек адекватный, психиатрией в роду не пахнет. Я накинул куртку и рванул к ней в Братеево.
Дед сидел на лавке у лифта, и вид у него был такой, словно его только что выкопали из торфяника, но при этом забыли состарить. Одежда — ладно, одежда истлела бы за двадцать лет, но на нем был добротный ватник, какие носили в восьмидесятых, и кирзовые сапоги, совершенно целые. Лицо — не старушечье, не дряблое, а просто усталое, покрытое глубокими морщинами. Глаза его смотрели на нас, но, казалось, видели что-то другое, что было перед ними за мгновение до того.
Он держал в руке авоську с двумя стеклянными бутылками кефира.
— Дедушка, — Ленка присела перед ним на корточки, голос дрожал. — Вы меня узнаете? Это я, Лена, Леночка. Дочка Галкина.
Дед медленно перевел на нее взгляд. В глазах плескался такой ужас, будто он увидел не внучку, а привидение.
— Галя? — голос у него оказался сиплым, простуженным. — Галка, ты где пропадала? Я уж думал, к ночи не вернусь. Мать будет ругаться.
Ленка сглотнула.
— Дедушка, а какой сегодня год?
Вопрос был дурацкий, но я понял, к чему она клонит. Дед посмотрел на неё, как на слабоумную, потом перевел взгляд на меня, на пластиковые окна в подъезде, на домофон с камерой.
— Двадцать восьмое мая, — твердо сказал он. — Тысяча девятьсот восемьдесят шестого.
Я переглянулся с Ленкой. У меня мурашки поползли по спине такие жирные, что их можно было рукой щупать.
— Где вы были? — спросил я тихо. — Иван Петрович, где вы были всё это время?
Он наморщил лоб, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное и очень неприятное.
— В овраге, — сказал он наконец. — Пошел я через овраг, к Вознесенскому. Путь срезать. А там… туман.
— Какой туман? — Ленка села прямо на грязный пол подъезда.
— Зеленый, — прошептал дед. — Красивый такой, густой. Из земли прямо попер. Я думал, торф горит. И вдруг… тишина. Такая тишина, что в ушах зазвенело. Птицы замолкли, Москвы не слышно. А потом я увидел людей.
Он вздрогнул, и бутылки в авоське жалобно звякнули.
— Люди шли мимо меня. Странные. В кафтанах старинных, в лаптях, бабы в сарафанах. Они меня не видели. Как тени. А один мужик, с бердышом, прошел прямо сквозь меня. И холодно стало, Саша, так холодно, будто в могиле лежишь. А потом туман рассеялся, и я вышел. Гляжу — дома высокие, не наши, машины чудные. Пошел искать свою улицу, а нашел Галкин дом. Но Галка… — он поднял глаза на Ленку. — Ты на мать свою похожа, как две капли. Только старше. Сильно старше.
Ленка заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в колени.
— Дедушка, — сквозь слезы сказала она. — Мама умерла. Пять лет назад. А вы пропали двадцать три года назад.
Дед не закричал. Не заплакал. Он просто сжался, будто из него вынули стержень. Бутылки с кефиром упали на пол и разбились, белая жидкость потекла к нашим ногам.
— Галя умерла? — переспросил он мертвым голосом. — А Маруся? Жена моя?
— Бабушка похоронила вас десять лет назад, — всхлипнула Ленка. — Она так и не поверила, что вы утонули. Говорила, вы вернетесь.
Больше Иван Петрович не проронил ни слова. Мы вызвали «скорую», но врачам он ничего не объяснял, просто молчал, глядя в одну точку. Его увезли в больницу с подозрением на инсульт или временное помешательство.
А через три дня он умер. Сердце остановилось, сказали врачи. Для старика, мол, в таком возрасте — обычное дело. Вот только по паспорту ему должно было быть под восемьдесят, а судя по состоянию организма, по сосудам и тканям, ему было от силы пятьдесят пять.
Мы с Ленкой потом ездили в Коломенское. Стояли на краю Голосова оврага. Весна, птицы поют, деревья зеленеют, туристы фотографируются. Красота.
А потом, на дне, среди кустов, я заметил клочок зеленоватого тумана. Он не таял на солнце, не поднимался вверх, а просто висел, пульсируя, словно живой.
— Саша, пошли отсюда, — дернула меня за рукав Ленка. — Пожалуйста.
Я не стал спорить.
Но, уходя, я оглянулся. Туман стал гуще. И мне на секунду показалось, что в его глубине мелькнула фигура в длинном кафтане, сжимающая бердыш. А потом еще одна. Они шли. Шли сквозь время, сквозь реальность, не замечая нас. Или, может быть, это мы не замечали их? До поры до времени.
И теперь, когда я проезжаю мимо Коломенского, я всегда смотрю в сторону оврага. Мало ли. Вдруг однажды утром оттуда выйдет мой прапрадед, пропавший на войне? Или я сам, двадцатилетний, выйду навстречу себе нынешнему?
Говорят, там время течет не так, как надо. Или не течет вовсе. А просто ждет, когда зелёный туман снова поползёт из земли.