Старики в нашей деревне неохотно смотрят на реку после полуночи. Говорят, вода — это зеркало, и не дай бог тебе привлечь внимание того, кто смотрит с той стороны. Эта история случилась на свадьбе младшей дочери мельника, когда веселье перешло ту грань, за которой начинается безумие.
К трем часам ночи хмель окончательно вытравил из гостей остатки осторожности. Река дышала тяжелым, липким туманом, который не расстилался по воде, а медленно заползал на берег, будто ощупывая голые лодыжки гуляющих. Вода казалась черным дегтем, в котором тонули звуки.
— А ну, Петруха! — крикнул захмелевший сват. — Садись в лодку, плыви на середину! Пусть вся округа слышит, как мы гуляем!
Баянист, крепкий сорокалетний мужик, только ухмыльнулся. В голове шумел самогон, в кармане приятно тяжелил сверток с гонораром. Он опрокинул последний стакан, сел в старую плоскодонку и, лениво взмахнув веслами, ушел в белую стену. Через минуту его силуэт растворился. Осталась только музыка.
Сначала баян пел весело. «Кадриль», «Ой, цветет калина» — звуки разносились над водой гулко и отчетливо. Но спустя час мелодия изменилась. Она стала рваной, быстрой, с какими-то неестественно высокими нотами, от которых у стоявших на берегу заныли зубы.
— Хватит уже, Петр! Возвращайся! — кричали с берега.
Ответа не было. Только бешеный, лихорадочный ритм баяна. Гармонь стонала так, будто из нее выжимали дух. Те, кто стоял ближе к воде, заметили странное: туман над рекой начал закручиваться в спирали, а рябь шла не от лодки, а к ней, словно сотни невидимых рук тянулись из глубины к деревянному днищу.
Один из парней, решив подшутить, нырнул в воду, чтобы подплыть к лодке. Он выскочил назад через минуту, бледный как полотно, и долго не мог отдышаться.
«Там вода ледяная... и под лодкой... там будто огромный ком шевелится. Как волос копна, только склизкая», — шептал он, стуча зубами.
Музыка оборвалась внезапно, прямо перед первыми лучами солнца, на такой пронзительной ноте, что в ближайшей избе лопнуло оконное стекло. Когда туман нехотя осел, лодку увидели у противоположного берега, в камышах. Она не колыхалась на волнах — она стояла мертво, будто вмерзшая в воду.
Петра нашли сидящим на скамье. Его пальцы, окровавленные и содранные до костей о кнопки баяна, всё еще судорожно сжимали мехи. За одну ночь смоляная шевелюра превратилась в сухую, ломкую седину. Его кожа была покрыта тонким слоем речного ила и чешуи, а на шее багровели следы, похожие на отпечатки длинных, перепончатых пальцев. А зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. В них застыл не просто ужас, а осознание чего-то, чего человеческий разум вынести не в состоянии.
Петр больше не произнес ни слова. Он только мычал, глядя в одну точку, и начинал биться в конвульсиях, если слышал любой музыкальный инструмент. Бабки шептали, что в ту ночь Водяной Хозяин заскучал и решил послушать музыку. Говорят, он сидел в лодке прямо перед Петром, положив мокрые лапы ему на колени, и качал головой в такт, пока баянист, задыхаясь от вони гнили, играл свою самую страшную партию.
Мужик не спятил. Он просто увидел того, кто танцует под водой.