I. Встреча
Бабка Анна с самого утра не находила себе места. То подушки на кровати в горнице взобьёт, то к окну подбежит, то опять на кухню — проверить, не подгорели ли пирожки с яблоками. Пирожки были уже третьей партией. Первые две она от волнения пересушила и скормила коту Барсику , козе и деду .Кот смотрел на хозяйку с немым укором и старался не попадаться ей на глаза.
— Василий! — крикнула она в окно. — Ты калитку-то поправил?
Дед Василий сидел на лавочке у ворот, щурился на июньское солнце и делал вид, что не слышит. Калитку он поправил ещё три дня назад, о чём докладывал жене ровно одиннадцать раз. Он считал.
— Василий!
— Поправил, мать, поправил, — вздохнул он и пригладил седые усы. — Чего ты мечешься, как курица перед грозой? Приедут — никуда не денутся.
Но Анна уже не слушала. Она мыла и без того чистый пол в сенях, приговаривая:
— Год не видела, год! Колюшка, поди, вырос, не узнаю. А Настенька — та вообще кроха была, когда на Новый год приезжали...
Дед крякнул. Он помнил тот Новый год. Помнил, как Колюшка разобрал на запчасти его транзисторный приёмник, а Настенька — кроха — залила медовуху в аквариум к рыбкам. Рыбки, впрочем, выжили и, кажется, повеселели.
Но это было зимой, каких-то пять дней. А сейчас — целое лето. Три месяца. Василий вытащил из кармана кисет, свернул самокрутку и глубоко затянулся, глядя на дорогу.
— Целое лето, — произнёс он вслух. — Эт хорошо.
И сам не понял, спрашивает он или утверждает.
Старая “Волга” Маринки — дочки — показалась из-за поворота около полудня. Она ещё только пылила по просёлку, а Анна уже выскочила за ворота, вытирая руки о фартук, и заплакала — просто так, от радости.
Дверцы распахнулись, и из машины полетело всё разом: рюкзаки, пакеты и двое детей — загорелых, вихрастых, с ободранными коленками.
— Бабааа! — Настя повисла на шее у Анны, обхватив её, как обезьянка. — А мы тебе подарок привезли! Я сама выбирала!
— Дед! — Коля степенно подошёл к Василию и протянул руку. — Здорово.
Василий пожал маленькую ладошку и почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри, где-то за рёбрами, в том месте, о котором он никогда не говорил.
— Здорово, мужик. Вырос-то как. Скоро меня перегонишь.
Коля расправил плечи. Ему было десять лет, и он был уверен, что уже почти взрослый.
Маринка — худенькая, усталая, с тенями под глазами — обняла мать и отца, и Анна сразу заметила и эту худобу, и эти тени, и то, как дочка то и дело проверяет телефон.
— Работа? — тихо спросила Анна.
— Работа, мам. Проект горит. Если бы не вы — не знаю, что бы я делала.
— Ну и не знай, — Анна погладила дочь по голове, как маленькую. — Иди поешь. Пирожки стынут.
За обедом Маринка рассказала: командировки, отчёты, начальник-самодур, с мужем Лёшкой тоже вахтами — месяц дома, месяц на Севере. Дети кивали, будто привычные к этому разговору, и уплетали пирожки.
— Вы тут слушайтесь бабушку и дедушку, — строго сказала Маринка, глядя поочерёдно на Колю и Настю. — Коля, ты старший. Отвечаешь за сестру.
— Угу, — сказал Коля с набитым ртом.
— Настя, не лезь никуда.
— Ладно, мам, — Настя закатила глаза с мастерством опытной актрисы.
Маринка уехала после обеда. Долго обнимала детей у машины, потом резко села за руль, захлопнула дверцу и уехала, не оглядываясь. Анна знала — оглянется, заплачет, и тогда заплачут дети. Маринка всегда была умная девочка.
Анна стояла у ворот и смотрела, как «Волга» скрывается за берёзовой рощей, и пыль оседает на дороге, и снова становится тихо.
Тихо было ровно четырнадцать секунд.
— БАБААА! КОЛЯ КИДАЕТСЯ КРАПИВОЙ!
— А чего она мою удочку трогает?!
Лето началось.
II. Первая неделя, или Медовый месяц
Первые дни были прекрасны — тем особенным деревенским счастьем, которое не купишь ни за какие деньги.
Утром Анна пекла блины, и Настя стояла рядом на табуретке, в бабушкином фартуке до пят, и старательно мешала тесто, высунув от усердия язык. Блины получались кривые, толстые и невероятно вкусные — потому что «сама сделала, баб, сама!»
Василий водил Колю на рыбалку. Они вставали в пять утра, пока деревня ещё спала, и шли к речке Каменке — узкой, заросшей ивами, с тёмными омутами, в которых, по словам деда, водились сомы «во-от такие». Коля слушал, раскрыв рот. Василий учил его насаживать червя, забрасывать удочку, читать воду.
— Видишь, круги пошли? — шептал дед. — Это голавль играет. Хитрый, чёрт. Его на хлеб бери, с корочкой.
Они сидели рядом на берегу, и солнце поднималось за их спинами, и пахло илом и мятой, и Василий вдруг вспоминал, как вот так же сидел тут со своим отцом — пятьдесят лет назад, и река была та же, и ивы, кажется, те же, а отца давно уж нет.
— Дед, клюёт! — шёпотом кричал Коля.
— Тяни, тяни, плавно!
Первого пескаря Коля нёс домой, как трофей. Рыбёшка была с мизинец, но мальчик светился так, будто вытащил из Каменки по меньшей мере акулу.
Настя тем временем освоилась в огороде. Она помогала бабушке полоть грядки — с таким энтузиазмом, что вместе с сорняками выдернула половину морковной рассады. Анна охнула, но сдержалась.
— Ничего, солнышко. На этой грядке мы укроп посадим. Ему тут даже лучше будет.
Вечерами сидели на крыльце. Василий играл на гармони — старой, хрипловатой, с залатанными мехами. Он знал три песни: «Катюшу», «Смуглянку» и что-то невразумительное, что называл «вальс-бостон». Анна тихонько подпевала. Настя танцевала на траве босиком. Коля ловил светлячков.
Звёзды падали в тёмное небо над деревней Сосновкой, и казалось, что время остановилось, и ничего плохого не может случиться — ни с кем и никогда.
III. Вторая неделя, или Начинается
Неприятности начались с козы.
У соседки, бабы Зины, была коза Маруська — существо вредное, упрямое и, по мнению Василия, «одержимое бесом». Маруська умела открывать щеколды, перепрыгивать через заборы и была убеждена, что весь мир создан для её пропитания.
Коля решил Маруську покатать. Где он видел, что на козах катаются, — бог весть. Может, в интернете. Маруська оказалась не в восторге от идеи. Она протащила Колю через три огорода, снесла забор бабы Зины, вломилась в палисадник деда Митрича и сожрала его любимые астры.
Дед Митрич — мужик невредный, но за астры готовый убить — пришёл к Василию объясняться. Объяснялись они долго, с привлечением исторических параллелей и непарламентских выражений. В итоге Василий отдал Митричу банку мёда и пообещал «выпороть паразита».
Порку, конечно, никто не устроил. Коля сидел на крыльце, замазанный зелёнкой (ободрал оба колена и локоть), и шмыгал носом. Анна охала. Василий курил и молчал. Потом сказал:
— Ты, Николай, вот что. Ты в следующий раз, когда в голову идея придёт, — ты сначала ко мне подойди. Расскажи. Мы вместе подумаем, стоит ли.
— А если ты скажешь «нет»?
— Значит, не стоит. У меня опыт — семьдесят лет дурости, я знаю, чего делать не надо.
Коля кивнул. Но глаза у него блестели, и Василий понял: не поможет.
Через два дня Настя покрасила кота.
Она нашла в сарае банку с синькой — бабушка синила бельё по старинке — и решила, что Барсик будет красивее, если станет голубым. «Как в мультике, ба!» Барсик придерживался иного мнения. Он орал так, что соседский петух свалился с забора. Анна гонялась за синим котом по двору, поскользнулась, упала в лужу и заплакала от обиды.
Барсик был вымыт, высушен и вычесан. Он остался слегка голубоватым и две недели ходил с выражением смертельно оскорблённого достоинства.
— Вась, — сказала Анна вечером, когда дети уснули. — Это только начало.
— Знаю, мать. Знаю.
IV. Июль, или Апогей
Июль обрушился на Сосновку жарой и событиями.
Коля завёл дружбу с соседским мальчишкой Серёгой — веснушчатым, рыжим, с вечно оттопыренными ушами. Серёга был местный и знал все окрестные тайны: где растёт самая крупная земляника, где живут ужи, где стоит заброшенный трактор, в кабине которого можно играть в космонавтов.
Вдвоём они были — стихийное бедствие.
Сначала они решили построить плот. Идея сама по себе не ужасная, но для строительства были использованы доски от дедова забора. Василий обнаружил дыру в заборе, когда соседские куры уже хозяйничали в его огороде.
Плот, к слову, утонул через минуту после спуска на воду. Коля пришёл домой мокрый до нитки и счастливый.
Потом они нашли на чердаке осиное гнездо. Вернее, осы нашли их. Серёга был ужален два раза, Коле досталось три . Анна мазала укусы содой, приговаривая молитвы, которые сама сочиняла на ходу и в которых Господу Богу предлагалось вразумить «этих окаянных детей, потому что у неё уже нету никаких сил, Господи».
Настя тоже не отставала.
Она обнаружила в себе талант художника. Холстом послужила свежевыбеленная стена дома — та, что выходила на улицу. Красками — свекольный сок и найденная в сарае старая краска . Настя изобразила семейный портрет: бабушку, дедушку, кота Барсика (голубого) и почему-то жирафа.
— Это кто? — спросил Василий, разглядывая стену.
— Жираф! Я его в зоопарке видела. Он добрый.
— У нас в Сосновке жирафов сроду не водилось, — заметил Василий.
— Теперь будет, — ответила Настя с железной логикой восьмилетнего ребёнка.
Стену пришлось белить заново. Василий белил и ворчал. Но жирафа было немножко жалко.
Кульминация случилась в конце июля.
Анна поставила тесто на хлеб. Настоящее, на закваске, как делала ещё её мать и мать её матери. Тесто стояло в большой кастрюле на тёплой печке и поднималось — медленно, торжественно, как восход солнца.
Коля и Настя играли в доме. Во что — Анна не уследила. Она была в огороде. Василий — на рыбалке.
Когда Анна вернулась, тесто было на полу, на столе, на стенах, на потолке, на детях и на коте. Как это произошло, Коля и Настя объясняли по-разному. Коля говорил, что «оно само вылезло». Настя утверждала, что «Коля его тыкнул палкой, и оно взорвалось». Истина, как водится, была где-то посередине.
Анна стояла в дверях и смотрела на свою кухню. Потом медленно села на табуретку. Потом медленно сняла платок. Потом медленно положила платок на колени. Потом сказала очень тихо:
— Идите гулять.
Дети исчезли мгновенно. Они знали: когда бабушка говорит тихо — это страшнее, чем когда она кричит.
Анна сидела на табуретке, смотрела на тесто на потолке и думала о том, что ей шестьдесят восемь лет, что у неё болят колени и спина, что давление скачет, и что три месяца — это очень, очень, очень много.
Потом пришёл Василий, увидел кухню и сказал:
— Ёшкин кот.
И они вдвоём молча начали убирать.
V. Август, или Тихая усталость
К августу старики устали.
Это была не та усталость, которая проходит после сна. Это была усталость глубокая, костная, когда просыпаешься утром и уже устал.
Анна стала хуже спать. Она лежала ночью и прислушивалась: не встал ли Коля, не пошла ли Настя к речке (однажды ходила, в шесть утра, «посмотреть на туман»). Каждый шорох отдавался в ней тревогой — тупой, ноющей, как больной зуб.
Василий стал молчаливее. Он по-прежнему ходил с Колей на рыбалку, но иногда ловил себя на том, что мечтает пойти один. Просто посидеть в тишине. Без вопросов. Коля задавал вопросы непрерывно: почему вода мокрая, почему рыба не тонет, почему облака белые, почему дед воевал, а если не воевал, то почему, а если бы воевал, то победил бы?
— Дед, а ты когда был маленький, тоже рыбу ловил?
— Ловил.
— А ты плохо себя вёл?
Василий помолчал.
— Бывало.
— А тебя ругали?
— Ещё как.
— А ты обижался?
— Обижался, — Василий улыбнулся. — А потом перестал. Понял, что ругали — потому что любили. Когда не любят — не ругают. Когда не любят — молчат.
Коля задумался. Он обдумывал эту мысль минуты полторы — рекордно долго для него.
— Значит, вы с бабой меня очень любите. Вы же меня часто ругаете.
Василий рассмеялся. Он смеялся долго, до слёз, и не мог остановиться, и Коля смотрел на него с недоумением, а потом тоже начал смеяться — просто так, за компанию.
Но смех смехом, а бытовые катастрофы продолжались.
Коля с Серёгой раскопали в огороде «клад» — ржавую железяку, которая оказалась частью плуга. Огород после раскопок выглядел так, будто здесь поработал экскаватор.
Настя выпустила кроликов. Всех шестерых. «Им было грустно в клетке, ба». Кроликов ловили всей деревней два дня. Одного так и не нашли. Анна подозревала, что его приютил дед Митрич — в отместку за астры.
Коля научился свистеть на два пальца. Он свистел постоянно — утром, днём, вечером, за едой, во время купания, во сне. Последнее, впрочем, не подтвердилось, но Василий клялся, что слышал.
Настя решила постирать дедову гармонь. «Она грязная была, деда!» Гармонь пережила стирку, но стала издавать звуки, которые Василий описал как «стон раненого лося». Он сидел на крыльце, держал мокрую гармонь на коленях и молчал так долго, что Анна испугалась.
— Вась, ты что?
— Ничего, мать. Просохнет.
Гармонь просохла. Играть на ней стало невозможно. Василий убрал её на шкаф и старался не смотреть в ту сторону.
В середине августа Анна позвонила Маринке.
— Доча, а когда ты за ними приедешь?
— Мам, двадцать восьмого, как договаривались. Двадцать восьмого августа. А что?
— Ничего-ничего. Просто спросила.
Она повесила трубку и зачеркнула на календаре ещё один день. До двадцать восьмого оставалось тринадцать дней.
— Тринадцать, — сказала Анна коту Барсику. — Чёртова дюжина.
Барсик, всё ещё слегка голубоватый, посмотрел на неё с пониманием.
VI. Последние дни
А потом случилось странное.
За неделю до отъезда что-то изменилось. Не вдруг, не резко, а как-то исподволь — как меняется свет в конце августа, когда солнце садится чуть раньше, и тени становятся длиннее, и в воздухе появляется та еле уловимая горчинка, которая означает: лето кончается.
Коля притих. Он всё чаще сидел рядом с дедом на лавочке — просто сидел, не спрашивая ничего. Иногда клал голову ему на плечо. Василий замирал и боялся пошевелиться.
Настя повадилась помогать бабушке по-настоящему. Не так, как раньше — с катастрофическим энтузиазмом, а тихо, серьёзно. Подавала прищепки, когда Анна вешала бельё. Собирала яйца в курятнике — аккуратно, двумя руками. Мыла посуду — медленно, высунув язык.
— Ба, — сказала она однажды, — а можно я заберу фартук? Твой, с цветочками?
— Зачем тебе, солнышко?
— Буду дома носить. Буду вспоминать.
Анна отвернулась к окну. За окном качались яблони, и яблоки уже начали краснеть, и где-то в конце улицы мычала корова, и всё было так, как было всегда — и ничего не было, как всегда.
Двадцать шестого августа Коля поймал леща.
Настоящего, большого . Он вытащил его из Каменки, и руки у него тряслись, и он повернулся к деду с таким лицом, что Василий запомнил это на всю оставшуюся жизнь.
— Дед! Дед, смотри! Лещ! Настоящий!
— Вижу, Колька. Вижу.
Они стояли на берегу, и солнце слепило глаза, и лещ бился в руках у мальчика, живой, серебряный, отчаянный.
— Дед, давай его отпустим?
— Давай.
Коля присел на корточки и осторожно опустил рыбу в воду. Лещ мотнул хвостом и исчез в тёмной глубине.
— Пусть живёт, — сказал Коля. — До следующего лета. Я приеду и опять его поймаю.
— Договорились, — сказал Василий, и голос у него почему-то сел.
Они шли домой по тропинке вдоль реки, и Коля нёс пустое ведро, и ведро звенело на всю округу, и длинные тени шагали рядом с ними — большая и маленькая.
Двадцать седьмого, в последний вечер, они сидели на крыльце вчетвером. Гармони не было — она по-прежнему стояла на шкафу, немая и обиженная. Но Анна запела сама, без музыки, тихонько, как пела в детстве мать:
«Вечерний звон, вечерний звон,
Как много дум наводит он...»
Настя прижалась к бабушке и тёплой ладошкой гладила её по руке — по морщинистой, тёмной от солнца и земли руке, которая за это лето столько раз мыла, кормила, лечила, утешала.
Коля сидел рядом с дедом и молчал. Звёзды высыпали над Сосновкой, и было их так много, что казалось — небо треснет от этого богатства.
— Деда, — шёпотом сказал Коля, — я не хочу уезжать.
— А я не хочу, чтобы ты уезжал, — ответил Василий. И подумал: «Господи, ведь правда не хочу. Что ж ты делаешь, пацан».
Анна услышала и перестала петь. Она сидела в темноте и думала о том, как это устроено в жизни: что можно одновременно смертельно устать от человека — и не представлять себе без него жизни. Что можно считать дни до отъезда — и бояться этого отъезда до дрожи. Что можно мечтать о тишине — и знать, что эта тишина тебя раздавит.
— Баба, ты чего плачешь? — спросила Настя.
— Не плачу. Это от звёзд. Глаза слезятся.
— От звёзд не слезятся.
— У бабушек — слезятся.
VII. Отъезд
Маринка приехала утром, в десять. Выглядела она получше — отдохнувшая, загорелая, в новой стрижке.
— Мам, пап, спасибо вам! — она обняла их обоих сразу. — Я даже не знаю, что бы без вас...
— Да ладно, — сказал Василий. — Свои же.
Анна молчала. Она смотрела, как Коля укладывает рюкзак — быстро, по-мужски, запихивая вещи кое-как. Как Настя прижимает к себе бабушкин фартук с цветочками. Как Барсик сидит на заборе и умывается — равнодушный ко всему на свете.
— Мариш, — сказала Анна, — ты их на следующее лето привози. Обязательно.
— Мам, вы уверены? Они же вам все нервы...
— Привози, — сказал Василий. И добавил: — Только пусть Колька удочку свою возьмёт.
— И Настя пусть краски привезёт, — сказала Анна. — Настоящие. Нечего свёклу переводить.
Маринка засмеялась. Потом посмотрела на родителей — на мать в застиранном платье, на отца в латаных штанах — и перестала смеяться.
— Я вас люблю, — сказала она.
— И мы тебя, доча. Езжай.
«Волга» выехала со двора. Настя высунулась из окна и махала обеими руками.
— Бабааа! Дедааа! Мы приедем! Обязательно!
— Ждём! — крикнула Анна.
Коля тоже высунулся:
— Дед! Я того леща поймаю!
— Поймаешь, Колька! Куда он денется!
Машина скрылась за поворотом. Пыль осела. Стало тихо.
Очень тихо.
Невыносимо тихо.
Василий постоял у ворот, потом пошёл в дом. Снял с кухонного шкафа гармонь, сел на крыльцо, растянул мехи. Гармонь хрипнула, взвизгнула, простонала.
— Живая, — сказал Василий.
Он заиграл «Катюшу». Криво, фальшиво, с хрипом и присвистом. Анна вышла на крыльцо, села рядом и положила голову ему на плечо — как Коля на рыбалке.
— Ну что, мать, — сказал Василий, — дожили до тишины.
— Дожили.
— Радуешься?
— Радуюсь. А ты?
— И я.
Они помолчали.
— Вась.
— А?
— А давай я календарь повешу. Буду дни до следующего лета зачёркивать.
Василий перестал играть. Посмотрел на жену. Увидел, что она улыбается и плачет одновременно — как умеют только бабушки, только русские бабушки, которые всю жизнь кого-то ждут.
— Повесь, — сказал он. — Повесь, мать.
И заиграл снова.
Барсик — чуть голубоватый , запрыгнул на крыльцо и свернулся калачиком у их ног.
Яблоки краснели в саду.
Пахло скошенной травой и дымом из чьей-то трубы.
Лето кончалось.
...А лещ в Каменке жил себе и жил. Набирал вес, нагуливал бока. Ждал мальчишку с пустым ведром.
До следующего лета.
---------------------------------------------------------------------------------------------
Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .
(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )