Эта история случилась со мной в молодые годы — и с тех пор я твёрдо усвоил: сто раз подумай, прежде чем ввязываться в сомнительные авантюры.
Мой друг Мишка — весельчак и балагур, любитель споров и рискованных затей — как‑то раз, сидя за рюмочкой, предложил:
— Хочешь, Гринька, ящик водки получить?
В те времена я весьма уважал горячительные напитки, а ящик такого «священного» пойла казался отличной наградой.
— Это за что такое богатство? — заинтересованно спросил я.
— Сможешь просидеть всю ночь на кладбище у свеженькой могилки — да ещё и трезвым, — ящик твой. А нет — уж извини, ящик водочки с тебя!
Я насторожился: оставаться одному на кладбище ночью — удовольствие сомнительное. Но в молодости кладбище кажется чем‑то несерьёзным, почти игрой.
«Что такого? — решил я. — Приду, посижу, потом лягу спать, утром проснусь — и ящик водки у меня в кармане».
На том и порешили, руки друг другу пожали.
В назначенный вечер мы приехали на городское кладбище, нашли свежее захоронение. Могилку покрывали живые цветы и венки. С фотографии на надгробной плите на меня улыбалась совсем молоденькая девушка: большие голубые глаза, светлые вьющиеся волосы. Прочитав надпись и прикинув даты, я понял, что ей было всего семнадцать лет.
«Такая молодая и умерла… Как страшно. Интересно, что могло оборвать такую жизнь?» — подумал я с горечью.
Солнце клонилось к закату. Мишка, пожелав удачи и напевая весёлую песенку, удалился, а я остался один. Пока ещё было светло, я решил «познакомиться» с соседями на эту ночь. Ничего особенного: с плит смотрели лица пожилых людей — судя по датам, они прожили долгую жизнь.
Но одна могилка поразила меня до глубины души: маленький холмик, пара веночков с надписью «Мы тебя любим», погасшая лампадка, крестик без фото и дат — только одно число. Видимо, малыш умер сразу после рождения. По спине пробежали мурашки.
Вскоре солнце скрылось за горизонтом, и кладбище погрузилось во тьму. Я включил фонарик и вернулся к могиле девушки. Стояла тихая летняя ночь, на небе сияли звёзды. Тишина была такой полной, что, казалось, слышно собственное дыхание.
Я сел на лавочку, положил руки на столик, опустил на них голову и приготовился заснуть. Страха не было — кажется, я даже начал дремать.
Вдруг меня разбудил громкий детский плач. Сперва я не мог сообразить, где нахожусь, но, окончательно проснувшись, невольно испугался. Полная луна освещала надгробия, вокруг царила мёртвая тишина — ни шороха, ни крика ночной птицы. И только этот печальный плач младенца нарушал покой.
«Откуда здесь ребёнок в такой час?» — подумал я.
Долго боролся с собой, но всё же решил проверить: вдруг малышу нужна помощь? Взяв фонарик, я пошёл на звук.
Когда я понял, куда направляюсь, по спине пробежал холодок: я шёл прямо к могиле младенца. Собрав волю в кулак, добрался до захоронения. Посветил фонариком — никого. Звук, казалось, шёл прямо из земли. Приглядевшись, я заметил, что холмик светится изнутри — мягким голубоватым светом.
Я попятился и поспешил вернуться на своё место. Хотелось бежать без оглядки, но азарт и молодость взяли верх — я решил остаться. К тому же плач внезапно прекратился, и снова наступила тишина.
Иду, прислушиваюсь, освещаю путь фонариком — и вдруг луч выхватывает чёрную фигуру. Сердце замерло. Уже готов был броситься наутёк, как услышал:
— Дружище, где тут выход? Два часа брожу — то кресты, то ограды…
Оказалось, какой‑то пьяница навещал могилу друга, уснул прямо на ней, а когда проснулся, уже стемнело. Я указал ему дорогу и выдохнул: «Что только не померещится с перепугу!»
Иду дальше и вижу: у могилы какой‑то старушки копошится тёмная фигура в капюшоне. «Неужели мародёры? Сейчас я их спугну», — подумал я и подошёл ближе, посветив фонариком.
Фигура поднялась, распрямилась — и я понял, что ошибся. Это была не мародёрка, а старушка: сморщенное лицо, платок на голове, пустые белые глаза и беззубая улыбка. Фонарик осветил фото на надгробии — передо мной стояла та самая покойница, чьё лицо я видел на плите.Она спокойно полола траву на собственной могиле.
Зажав рот рукой, чтобы не закричать, я попятился, споткнулся о соседнюю ограду и упал. Видимо, на какое‑то время потерял сознание — очнулся, когда уже начало светать. Фонарик разрядился, голова гудела, локоть саднил от царапины.
«Что за чертовщина тут происходит?!» — подумал я. — «Наверное, всё это мне померещилось…»
Убедив себя, что это лишь игра воображения, я направился к месту, где должен был закончить испытание. Осталось всего пару часов до рассвета — спор почти выигран.
Подхожу к могиле и замираю. На лавочке, за столиком, сидит прозрачная, едва видимая фигурка. Длинные светлые волосы разметались по плечам, взгляд устремлён на надгробную плиту.
Под ногой хрустнула ветка, где‑то заухала птица. Девушка повернулась — и у меня перехватило дыхание. Её бледное лицо было обезображено: от уха до уха тянулся уродливый шрам, бескровные губы растянулись в жуткой улыбке. Она смотрела на меня не мигая — та самая девушка с фотографии.
Она сделала шаг, протянула руки с длинными острыми когтями и зловеще зашипела…
Я отступал, пока не наткнулся спиной на ограду — пути назад не было. Когда до неё оставалось всего пара шагов, в деревне закукарекал петух, и взошло солнце. Видение дёрнулось, захрипело и исчезло — будто его и не было.
Переведя дух, я направился к выходу. Там меня ждал Мишка. Увидев меня, он изменился в лице: за эту ночь я постарел лет на пять, а в волосах появилась пара седых прядей.
Ящик водки мы, конечно, распили вместе — и гудели с неделю. Но больше я ни за что не соглашусь на подобные авантюры. Кладбище — место для мёртвых, а не для живых.
А что это было той ночью — до сих пор не пойму. То ли страх сыграл со мной злую шутку, то ли мёртвые и правда встают из могил, когда наступает тьма…