— Собирай манатки и вали в свою гнилушку! — Олег швырнул мою сумку так, что она проехала по ламинату до самой двери. — Я в этот сарай ни ногой, поняла? Я себя не на помойке нашел, чтобы сортир на улице нюхать!
Я стояла в коридоре нашей съёмной двушки и смотрела на мужа. Точнее, уже почти бывшего. В груди всё сжалось в тугой, горячий ком. Обида жгла не столько за себя, сколько за бабушкин дом. Да, старый. Да, в пригороде, где до остановки автобуса чапать минут пятнадцать по грунтовке. Но это был мой дом. Моё единственное жильё, доставшееся в наследство, куда я предлагала переехать, чтобы не отдавать половину зарплаты чужому дяде за аренду.
— Олег, там газ есть. И вода в колодце чистая, а станцию поставить — копейки. Я попыталась в последний раз достучаться до здравого смысла. — Мы за год на ипотеку накопим, если за съём платить не будем.
— Ты глухая? — он подошёл вплотную, нависая надо мной. — Я сказал: хочешь ковыряться в навозе, вперёд. Одна. А я остаюсь в цивилизации. Учти: уйдёшь сейчас — назад не пущу. Приползешь через неделю, когда мыши за пятки покусают, а место занято.
Это «место занято» стало последней каплей. Я молча застегнула молнию на сапогах, подхватила сумку и вышла на лестничную клетку. Лифт не работал, и пока я спускалась с восьмого этажа, слёзы всё-таки брызнули. Не от страха, а от злости. Пять лет брака. Пять лет я слушала, какой он перспективный, как нам просто «немного не везёт», и как «вот-вот попрёт». А попёрло пока только меня — из дома.
До бабушкиного дома я добралась уже затемно. Таксист, высаживая меня у покосившегося забора, сочувственно хмыкнул:
— Хозяйка, тут хоть свет горит? Темень такая, что глаз выколи.
— Разберусь, — буркнула я, расплачиваясь.
Дом встретил меня запахом сырости, сушёной мяты и застоявшейся пыли. При свете фонарика телефона я нашла выключатель. Лампочка под потолком тускло мигнула и загорелась, осветив обшарпанные стены с выцветшими обоями в ромбик. Было холодно. Печь я топить не умела, да и дров не было. Пришлось спать в куртке, укрывшись двумя старыми ватными одеялами, которые пахли нафталином. Всю ночь мне казалось, что по полу кто-то бегает. Может, и правда мыши.
Утром я проснулась от того, что зуб на зуб не попадал. Вышла на крыльцо. Туман, тишина, только где-то далеко лает собака. И вдруг такая злость меня взяла! На Олега, на свою беспомощность, на этот холод.
«Халупа, говоришь? — подумала я, глядя на облупившуюся краску на наличниках. — Гнилушка? Ну погоди».
Первый месяц был ужасным. Я ездила на работу в город на первой электричке, возвращалась затемно. Половина зарплаты уходила на инструменты и материалы, вторая — на еду и мелкие траты. Я научилась шпаклевать стены по роликам в интернете. Узнала, чем акриловая краска отличается от алкидной. Сосед, дядя Гена, за пару бутылок и небольшую доплату помог починить крыльцо и настроить насосную станцию.
— Ты, Ленка, баба рукастая, но дурная, — говорил он, забивая гвоздь. — Чего мужика-то не припрягла?
— Объелся груш мой мужик, дядя Гена. Сама справлюсь.
Олег не звонил. Я тоже. От общих знакомых узнала, что он всем рассказывает, как «выгнал истеричку», которая «решила поиграть в дачницу». Мне было некогда рефлексировать. Я приходила с работы, переодевалась в старые треники и до ночи шкурила, красила, мыла.
Самым страшным оказалось выгребать хлам. Бабушка ничего не выбрасывала десятилетиями. Старые газеты, тряпки, треснутая посуда... Я выносила это мешками. И с каждым выброшенным мешком дышать становилось легче. Словно я выкидывала не мусор, а свои прошлые обиды, страхи и неуверенность.
К весне я переклеила обои во всех комнатах — их всего две. Светлые, без всяких цветочков и ромбиков. Покрасила полы в благородный серый, а не в тот жуткий рыжий, что был раньше. Купила в кредит недорогой кухонный гарнитур, сама собрала его (три раза перепутала дверцы, ревела, но собрала). В доме стало тепло и пахло не пылью, а свежим кофе и деревом.
Летом я занялась участком. Выкосила бурьян, посадила газон, привела в порядок яблони. Повесила гамак. И однажды вечером, сидя на веранде с чашкой чая и слушая стрекотание кузнечиков, я поймала себя на мысли: мне хорошо. Мне невероятно хорошо одной. Никто не бубнит над ухом, что суп недосолен. Никто не разбрасывает носки. Никто не говорит мне, что я занимаюсь ерундой.
Прошёл год. Октябрь выдался золотым и тёплым. Я взяла отпуск, чтобы доделать забор — хотела поставить новый, из штакетника, вместо гнилых досок.
Утром, пока я размечивала колышками линию будущего забора, у ворот затормозила знакомая машина. Серый седан, который мы брали в кредит еще три года назад.
Из машины вышел Олег. Выглядел он... помятым. Куртка какая-то несвежая, под глазами мешки. Он окинул взглядом мой дом. Я видела, как меняется его лицо. Он ожидал увидеть ту же развалюху, только ещё более заросшую. А увидел аккуратный домик с выкрашенными в белый цвет наличниками, новую крышу (спасибо премии на работе), чистый двор и меня — в рабочем комбинезоне, но спокойную и уверенную.
Он подошёл к калитке, толкнул её. Заперто.
— Лен, привет! — голос звучал бодро, но с фальшивой ноткой. — Ну ты даёшь! Я мимо проезжал, думаю, дай гляну, как ты тут. Не узнал даже!
Я подошла к забору, но открывать не стала. Оперлась на черенок лопаты.
— Привет, Олег. Какими судьбами? Мимо, говоришь? Тут тупиковая улица.
— Да ладно тебе цепляться, — он махнул рукой и улыбнулся той самой улыбкой, которой раньше всегда сглаживал конфликты. — Слушай, ну очень круто получилось. Молодец. Я всегда знал, что у тебя вкус есть.
«Всегда знал». Надо же.
— Спасибо. Что хотел-то?
Олег переступил с ноги на ногу, поёжился от ветра.
— Да вот... Поговорить хотел. Глупо как-то всё вышло тогда, да? Погорячились оба. Я, конечно, тоже перегнул, признаю. Нервы, работа... Сама понимаешь.
Он замолчал, ожидая, что я сейчас закиваю, открою калитку и побегу ставить чайник. А я смотрела на него и чувствовала... ничего. Ни злости, ни любви. Просто усталость от одной мысли, что этот человек снова может появиться на моей кухне.
— Я не погорячилась, Олег. Я просто уехала домой.
— Ну да, да, — он нетерпеливо кивнул. — Слушай, тут такое дело. Хозяин квартиры совсем озверел, цену поднял заоблачную. Я подумал... мы же семья всё-таки. Штамп в паспорте стоит, никто не разводился. Дом у нас теперь нормальный, жить можно. Машину я продам, закроем часть кредитов, вложимся тут ещё во что-нибудь... Баньку поставим, а?
Он говорил бодро, уже прикидывая, куда поставит баньку. Его взгляд хищно бегал по участку, оценивая, прикидывая. Он уже мысленно перевёз свои вещи, занял лучший угол и, наверное, решил, где будет стоять его компьютерный стол.
— Олег, — прервала я его поток фантазий.
— А?
— Ты сказал: «Живи в своей халупе одна». Помнишь?
Он скривился, как от зубной боли:
— Ну Лен, ну кто старое помянет... Я же на эмоциях. Да и смотри, как это тебя замотивировала! Если бы не я, ты бы так и не взялась за ремонт. Так что с тебя причитается. Открывай давай, холодно стоять.
Меня даже смех разобрал. Короткий такой, сухой смешок.
— Замотивировала, это точно. Знаешь, я тебе даже благодарна.
— Ну вот и отлично! — он потянулся к щеколде со двора.
— Руки убери, — сказала я тихо, но так, что он замер. — Я благодарна тебе за то, что ты показал мне, чего ты стоишь. И чего стою я.
— Ты чего начинаешь-то? — в его голосе прорезалось раздражение. — Лен, хватит ломаться. Я муж тебе, а не хрен с горы. Пусти, нам надо поговорить нормально, не через забор.
— Нам не о чем говорить, Олег. В «гнилушке» и «сарае» тебе делать нечего. Ты же себя не на помойке нашёл, забыл? А я вот нашла себя здесь. И мне здесь места для двоих мало.
— Ты серьёзно? — он выпучил глаза. — Ты меня выгоняешь? Из-за какой-то ссоры годовой давности? У тебя здесь дом, земля, а я должен по съёмным хатам скитаться? Мы супруги, это всё совместно нажитое...
— Это наследство, Олег. Бабушкино. Совместно нажитое у нас — только твои долги по кредитке и мои потраченные нервы.
— Да ты... — он покраснел, маска добродушия слетела мгновенно. — Да кому ты нужна, разведёнка с прицепом в виде этого сарая! Я из жалости приехал, думал, ты тут одичала совсем!
— Уезжай, Олег, — я развернулась и пошла к дому. — И на расторжение брака я сама подам. В суд придешь — там и поговорим.
— Ты пожалеешь! — крикнул он мне в спину. — Одной бабе в доме тяжело! Завоешь!
Я не обернулась.
Зайдя в дом, я закрыла дверь на засов, хотя знала, что он не полезет — кишка тонка. Подошла к окну. Олег постоял у калитки ещё минуту, пнул колесо своей машины, что-то проорал в пустоту, сел за руль и резко рванул с места, обдав мой новый забор грязью.
Я налила себе горячего чая, села на кухне и посмотрела на стены, которые шкурила и красила сама. Было тихо. Тиканье настенных часов казалось самой уютной музыкой на свете.
Пожалею ли я? Может быть. Бывает всякое. Но прямо сейчас я знала одно: в моей «халупе» больше нет места для мусора. Ни строительного, ни человеческого.