Первый месяц на вахте я ещё грелся мыслями о доме. Там, за тысячи километров, в нашей хрущевке, тепло, пахнет борщом и её духами. Здесь — вой ветра и гул дизеля. Я лежал на верхней полке вагончика, смотрел в телефон и улыбался.
— Борь, ты как там? — её голос в трубке был тихим, ласковым. — Спишь уже?
— Да не, Кать, только с работы. Устал, как собака. Но ты не представляешь, сколько тут платят, — я крутил в голове цифры, прикидывал, что купим. — Через два месяца приеду, ремонт наконец-то в зале сделаем.
— Ремонт, — она вздохнула. — Боря, может, ну его? Надорвешься там. Нам ничего не надо, были бы все живы-здоровы.
— Глупости говоришь, — отрезал я. — Я для семьи стараюсь. Для вас с Ленкой. Это же временно. Потом или на повышение выйду, или накопим на первоначалку, квартиру побольше возьмем.
— Ты только береги себя, — прошептала она.
— Обижаешь. Я же мужик. Вы главное там держитесь.
Я верил. Свято верил. Она же моя Катя, мы с десятого класса вместе. Ленка пошла в садик, Катя вышла на полставки в свою бухгалтерию, всё пучком.
Напарник мой, дядька Володя с соседнего месторождения, опытный вахтовик, лет двадцать тут катается. Сидели как-то в столовой, хлебали суп. Он глянул на меня поверх кружки, хмыкнул.
— Молодой, — говорит.
— Чего? — не понял я.
— Глаза у тебя, говорю, молодые. Светятся. Ждешь чего-то?
— Отъезда домой жду, — улыбнулся я. — Скоро смена кончится.
— А-а, — протянул он. — Это хорошо. А то смотрю на вас молодых, и диву даюсь. Едете сюда за длинным рублем, а дома добро свое теряете.
— В смысле? — насторожился я.
— Да был тут у нас один, Колька Синицын. Тоже все для семьи, для жены любимой. Квартиру им выбил, машину купил. А она, пока он по полгода работал, любовника завела. И не абы кого, а его же лучшего друга. Он приехал, а они у него в новой квартире чай пьют, как ни в чем не бывало.
У меня аж ложка из руки выпала.
— Да ну, ерунда это, — сказал я, но голос дрогнул. — У меня не тот случай. Мы с Катькой знаете сколько лет?
— Все так говорят, Боря, — вздохнул Володя. — Все так говорят. А потом ночами не спят и в потолок смотрят. Ладно, бывай. Может, и правда, не тот случай.
Я тогда разозлился на него. Думаю, старый пень, завидует моему счастью. Вечером позвонил Кате. Она трубку не взяла. Сбросила. Перезвонила через час.
— Привет, зай, — голос запыхавшийся. — Мы с Ленкой гуляли, я телефон дома забыла. Там в парке аттракционы новые поставили, она накаталась, еле утащила.
— А чего сбросила-то?
— Да звонок не услышала, потом увидела — ты. Я сразу перезвонила.
— Скучаешь?
— Очень, Борь. Очень. Приезжай скорее.
Володькины слова я выкинул из головы. Ну не может быть. Не та у нас любовь.
День приезда я считал как минуты до выигрыша в лотерею. Купил в городке перед вылетом Ленке огромного плюшевого зайца, Кате — золотые сережки (первая настоящая радость от вахтовых денег).
Вхожу в подъезд. Лифт не работает, как обычно. Бегу пешком на пятый этаж. Сердце колотится. Сейчас обниму их, расцелую.
Открываю дверь своим ключом. В прихожей стоит запах... мужского одеколона. Не моего. Дорогого, сладкого, как в парфюмерном магазине. Я даже замер на секунду, думая, что обознался. Но нет. Моя куртка висит, мои тапки стоят. А рядом — чужие ботинки. Чищеные, блестящие.
Из комнаты — голоса. Ленкин смех, Катин голос... и мужской басок.
Я толкнул дверь в зал.
Ленка сидела рядом с каким-то мужиком. Усатого, лощеного, в дорогой водолазке. Они смотрели мультик по большому телевизору, который я купил в прошлом году. Катя стояла рядом, смеялась, поправляя волосы.
Увидев меня, она побелела так, что стала похожа на стену. Зайка выпал из моих рук. Коробочка с сережками звякнула об пол.
— Папа! — Ленка спрыгнула с дивана и побежала ко мне.
Я смотрел на Катю. Только на неё.
— Боря... — выдохнула она. — Ты же... ты должен был завтра...
— Рейс перенесли, — сказал я. Голос был чужой, сиплый.
Мужик поднялся. Поправил водолазку. Вид у него был такой, будто это я в его квартиру вломился.
— Слушай, мужик, ты давай без сцен, — начал он. — Взрослые люди, всякое бывает. Ты тут не появляешься, а женщине внимание нужно.
— Выйди вон, — сказал я ему.
— Чего?
— Я сказал, выйди вон из моей квартиры. Пока я тебя не вынес.
Он хмыкнул, глянул на Катю, та стояла ни жива ни мертва. Потом на меня. Видно, прикинул что-то в уме. Подхватил куртку с вешалки и вышел, хлопнув дверью.
Ленка заплакала. Я подхватил её на руки, отнес в её комнату, включил свет и посадил на кровать.
— Посиди тут, доча. Я с мамой поговорю. Хорошо?
— Папа, не ругайся, — всхлипнула она.
— Не буду, — соврал я.
Вернулся в зал. Катя стояла на том же месте, теребя край кофты.
— Как его зовут? — спросил я.
— Борь, давай поговорим спокойно...
— Как его зовут, я спросил?
— Игорь... — еле слышно сказала она.
— Игорь, — повторил я. — И давно ты с Игорем? Пока я там, в говне этом, за копейкой для вас лазил?
— Борь, ты не понимаешь... мне было плохо, одиноко... Ты звонил редко, уставал, у тебя своих проблем полно. А он... он рядом был. Помогал, просто так. С Ленкой сидел, в магазин ходил...
— Просто так, — усмехнулся я. — Сидел с Ленкой, значит.
Я подошел к окну. За ним наш спальный район, серые пятиэтажки.
— Ты что наделала, Кать? — спросил я, не оборачиваясь. — Я же тебе верил. Все мне говорили: "Не езди, заведет". А я им в лицо смеялся. Говорил: "Моя Катя не такая". А ты...
— Прости меня, Боря... — она всхлипнула. — Я дура. Сама не знаю, как вышло. Я не хотела тебя терять. Это само...
Я резко обернулся.
— Само? Это само в постель к нему прыгнуло? Само ему на шею вешалось? Хватит врать. Хватит.
Я прошел мимо неё, в прихожую. Поднял зайца, поднял коробочку с серьгами. Положил всё это на тумбочку.
— Я поживу пока у мамы, — сказал я.
Катя бросилась ко мне, схватила за руку.
— Боренька, не уходи! Давай поговорим! Мы семья! Я всё исправлю, клянусь!
Я посмотрел на её руку. Тонкие пальцы, кольцо обручальное на месте. Сняла бы хоть, что ли.
— Не знаю, Кать, — сказал я, аккуратно убирая её руку. — Не знаю, можно ли это исправить. И хочу ли я это исправлять.
Я открыл дверь. Вышел на лестничную клетку. За спиной рыдала жена, в комнате плакала дочка. А я стоял и смотрел на облупившуюся краску на стене, и в голове крутилось только одно: "Все говорили не надо, а я не верил."