написана между второй и четвёртой, когда смысл уже не держится, но ещё не распался)
Есть поэты, которые пишут стихи.
И есть В. Нерусский — который, кажется, пишет последствия стихов.
Читаешь — и не сразу понимаешь, где текст, а где уже начинаешься ты сам, расплывающийся, как «душа – вода, / в растворе – множество солей и красок». И в этом растворе, признаться, плавает многое: и остатки метафизики, и бытовой ужас, и что-то такое, что обычно не допускают в печать, но здесь — проросло.
Первое, что хочется отметить — у Нерусского нет образов.
У него — мутации.
Вот, например:
«Я видел, как претворялась деревом Татьяна»
Это не метафора. Это уже почти уголовное дело против реальности.
И дальше хуже — или лучше, если вы пьёте:
«Лес, сильный и мускулистый,
Лес, влажный и деревянный.»
Здесь язык как будто сам не уверен, орган он или предмет.
И читатель в этот момент тоже.
Я поймал себя на странной мысли: Нерусский пишет так, будто мир уже сломался, но никто не оформил акт.
Второй важный момент — это его одержимость структурой распада.
Стихи не развиваются — они накапливаются, как осадок в организме:
«Слова, как корм, как наслажденье
Или, возможно — цианид»
Вот это «возможно» — ключевое.
У него всё «возможно».
Даже смысл.
И особенно страшно становится, когда он начинает говорить почти прямо:
«Когда ты знаешь, но молчишь
Твой личный царь — как птица в клетке»
Здесь уже не до иронии. Здесь начинается что-то достоевское — но без спасения, без покаяния, без выхода.
Только клетка. И ты сам её егерь.
Отдельного разговора требует его «Москва».
Это не город.
Это вещество.
«Много типов Москв радушных
В темной капсуле с жуками»
Я не знаю, как это комментировать.
Я могу только налить.
Потому что дальше:
«Ты молись, Москва услышит
Ты для нефти – сор практичный»
И вот здесь Нерусский внезапно становится почти социальным поэтом — но таким, которого нельзя позвать на фестиваль. Он испортит баннер.
Но самое тревожное — это его метафизика.
Она не возвышает.
Она утилизирует.
«В духовном мире много лестниц,
Но все они уводят вниз»
Это, пожалуй, лучшее определение всей книги.
И, возможно, всей нашей ситуации.
Я допил.
И понял, что не могу сказать, нравится ли мне это.
Потому что «нравится» — категория живых.
А Нерусский пишет из состояния, где:
«Жизнь — от нуля до ящика
Слишком простой маршрут»
И если это правда — то его стихи не литература.
Это протокол.
Протокол распада, в котором
иногда,
между строк,
вдруг прорастает что-то почти прекрасное —
как та самая Татьяна,
которая уже не человек,
но ещё не дерево.