Я сидела в своей машине на парковке у торгового центра и тупо смотрела на дисплей телефона. Мир сузился до размеров этого холодного прямоугольника, на котором я никак не могла набрать номер мамы.
Всё началось час назад. Я заезжала на заправку и случайно бросила взгляд на кафе рядом. Стеклянная стена, яркий свет, люди за столиками. И вдруг — как током ударило. Папа. Мой отец, Владимир Петрович, сидел с какой-то женщиной. Он держал её за руку и смотрел на неё не так, как смотрят на коллегу или старую знакомую. Он смотрел на неё с той нежностью, которой я не видела в его глазах уже лет десять. А она, блондинка с идеальным макияжем, смеялась и кокетливо поправляла волосы.
Я не поверила себе. Решила, что обозналась. Но потом он поднёс её ладонь к губам и поцеловал. Мне стало душно в машине, хотя кондиционер работал на полную.
Домой я приехала сама не своя. Мой муж, Костя, сразу всё понял.
— Свет, что случилось? Ты бледная как мел, — спросил он, забирая у меня сумку.
— Я… кажется, я видела папу. В кафе. С женщиной, — выдохнула я.
Костя помрачнел, но, как мужик, попытался смягчить удар:
— Может, коллега? Или просто знакомая по работе обедали.
— Кость, он её за руку целовал. Так, коллегу не целуют, — огрызнулась я.
Потом был звонок подруге Ленке. Она работает в том же банке, что и папа, но в другом отделе. Я позвонила ей, соврав, что просто соскучилась. Ленка — та ещё сплетница, но в этот раз её информация была страшнее любых сплетен.
— А ты знаешь, у твоего отца роман! — затараторила она в трубку. — Давно уже, с бухгалтершей из филиала, Иркой. Он её цветами задаривает, на прошлой неделе, говорят, шубу ей купил. Норковую, представляешь? Всем отделом обсуждали.
Шубу. Норковую шубу. А маме… маме он денег не даёт. Я же видела, как она экономит. Месяц назад она просила у него хотя бы пять тысяч на сапоги, потому что старые прохудились. Он тогда устроил скандал на всю квартиру, кричал, что она транжира, что денег нет, что она его "доит". Я слышала этот разговор, когда заезжала к ним в гости. Мама вытирала слёзы фартуком, а папа хлопнул дверью и ушёл по делам.
Теперь я знала, какие у него дела.
Я промучилась три дня. Не спала ночами, ворочалась, Костя ворчал, что я его пинаю. Я прокручивала в голове варианты. Рассказать маме? Разрушить её иллюзорный мир? Или промолчать, оставить всё как есть?
Сегодня не выдержала. Набрала маму, чтобы просто услышать голос. Она ответила уставшим, но каким-то светлым голосом:
— Светик, доченька, как у вас дела?
— Нормально, мам. Ты как?
— Да ничего. Сегодня пирог с яблоками пекла, хотела папу порадовать. А он пришёл злой, даже не попробовал, опять начал, что я много денег на продукты трачу. Свет, ты не дашь мне немного до зарплаты? Я в магазин хотела сходить, продукты купить, а он мне копейки кинул.
У меня внутри всё оборвалось. Пока он шубы любовнице покупает, мама у меня, своей дочери, на еду перехватывает.
— Мамуль, я тебе переведу, конечно. Ты только… — я запнулась, слова застряли в горле. — Ты только не переживай.
— А чего переживать? Проживём как-нибудь, — вздохнула она. — Ладно, дочка, целую.
Я положила трубку и расплакалась. Молчание стало пыткой.
Вечером я не выдержала. Набрала отца. Он ответил недовольно, как будто я отрывала его от важного дела.
— Чего тебе, Света?
— Пап, нам поговорить надо. Серьёзно.
— Говори, только быстро, я занят.
— Я всё знаю. Про Ирку. Про шубу. Я видела вас в кафе.
В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала, как он дышит.
— Ты ничего не видела. И не лезь не в своё дело, — голос его стал жёстким и чужим. — Это моя жизнь.
— А мама? Это её не касается? Ты ей на сапоги не даёшь, а этой… норковые шубы покупаешь?
— Не твоего ума дело! — рявкнул он. — Матери ни слова, поняла? Я сам разберусь. Если она узнает, хуже будет. Я уйду, и вы обе меня больше не увидите. И копейки от меня не получите. Так и передай ей, если язык развяжешь.
Он бросил трубку.
Я стояла посреди кухни, дрожа от злости и бессилия. Костя обнял меня за плечи.
— Ну что? Сказал?
— Пригрозил, что уйдёт и ничего не даст, если мама узнает. Шантажист, — прошептала я.
— И что ты будешь делать? Скажешь ей?
Я закрыла глаза. Передо мной стояло лицо мамы. Осунувшееся, усталое, но с надеждой в глазах, когда она говорила про пирог для папы. Как я скажу ей, что её жизнь — ложь? Что муж, с которым она прожила тридцать лет, променял её на другую и обворовывает её же?
Я не знала ответа. Я только чувствовала, как тяжёлый секрет отца ложится на мои плечи неподъёмным грузом. И что бы я ни выбрала — правду или ложь во спасение — маме будет больно. А значит, больно будет и мне.