Это был четверг, ближе к вечеру. За окном моросило, небо наливалось свинцом, и в кабинете горел только один торшер, создавая островок мягкого света. Она сидела напротив, подобрав под себя ноги, и в ее позе чувствовалась какая-то внутренняя сжатость, будто она пыталась занять как можно меньше места в этом мире.
— Я как будто в вакууме, — сказала она тихо, теребя край свитера. — Все говорят: «Прислушайся к сердцу», а я не знаю, где оно. Там пусто. Я смотрю на закат и понимаю, что это красиво, но не чувствую этого. Не чувствую любви. Ко мне приходят, говорят хорошие слова, а у меня внутри — ноль. Как будто я сплю с открытыми глазами.
Её звали Алена. Тонкие запястья, глубокие серые глаза и рыжие волосы, собранные в небрежный пучок. Она производила впечатление человека очень собранного, даже жесткого, но эта жесткость была похожа на броню, под которой пряталась огромная усталость.
— Закрой глаза, — попросил я. — Сделай три глубоких вдоха. Мы просто пойдем туда, куда поведет тело. Никаких образов не нужно. Просто ощущения.
Она послушно закрыла глаза. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Прошло минуты три, прежде чем её дыхание изменилось — стало глубже, ровнее.
— Что ты чувствуешь? — спросил я шепотом.
— Холод... — голос её стал чуть ниже, в нем появилась незнакомая хрипотца. — Мокро. Пахнет морем и рыбой. И... железом. Много железа.
— Кто ты?
Пауза. Она нахмурилась, будто прислушиваясь к чему-то очень далекому.
— Я мужчина. Меня зовут... Эйрик. — Она произнесла это с усилием, будто вытаскивая имя из глубины веков. — Я веду их. Они ждут моего слова.
Картинка начала складываться. Я мягко направлял её, задавая простые вопросы: что она видит, кто вокруг, что за люди.
Она (или уже он, Эйрик) сидел у костра. Вокруг — суровые лица, закаленные ветрами и битвами. Сто человек. Элита. Отбор. Железная дисциплина, где приказ командира важнее, чем собственное сердце, бьющееся в груди. Важнее жизни.
— Смерть — не причина, — сухо произнесла Алена устами Эйрика. — Если ты умер, значит, не достоин был идти со мной. Ты должен был убить врага, даже умирая.
В его мире не было места сомнениям. Была цель. Была слава. Был долг перед богами и перед теми ста, кто верил в него. Эйрик не знал поражений. Он не знал страха. И он не знал, что такое любовь, потому что это слово отсутствовало в лексиконе его суровой души. Пока однажды...
— Отдых, — выдохнула Алена, и её лицо вдруг расслабилось, осветилось чем-то нежным. — Мы отдыхаем между походами. Я вышел к реке... А там...
Она замолчала. По её щеке, едва заметно, скатилась слеза. Первая слеза за весь сеанс.
— Там она... Боги... — голос Эйрика дрогнул, в нем появилось благоговение. — Волосы как пламя костра в ночи. Глаза... в них можно утонуть, как в море. Она улыбнулась мне, и я... я перестал быть воином. Я стал просто мужчиной, который хочет смотреть на неё вечность.
Он, великий завоеватель, предводитель сотни бесстрашных, был сражён наповал одной улыбкой рыжеволосой красавицы. Она полюбила его в ответ. Две недели. Всего две недели волшебства, когда мир пах не кровью и железом, а медом и её волосами, когда ночи были теплыми не от костра, а от ее дыхания рядом.
Алена всхлипнула во сне, сжимая подлокотники кресла.
— Я должен идти, — голос Эйрика стал жестким, режущим. — Поход. Германцы. Они ждут.
В видении была сцена: рыжеволосая девушка, с мольбой в глазах, вцепилась в его плащ. Она что-то кричала, умоляла, плакала навзрыд.
— Она просит остаться, — перевела Алена прерывистым шепотом. — Говорит, что сердце чует беду. Не отпускает. А я... я глажу её по щеке и говорю: «Это последний. Клянусь. Последний бой. Я оставлю отряд, назначу другого. Вернусь — и буду только твой».
Он уехал. Всю дорогу, через леса и реки, он думал не о тактике боя, а о её глазах. Впервые в жизни его сердце, которое он считал куском льда, болело не от ран, а от разлуки. Эта боль сделала его... живым. И уязвимым.
Бой был жарким. Германцы встретили их достойно. Алена-Эйрик задышала часто, тело её напряглось.
— Копье! — выдохнула она с ужасом. — Рыцарь... он понял, что я главный. Разогнался... Целится...
Её тело дернулось, будто приняло удар. Рука инстинктивно прижалась к груди слева. Она замерла, и по лицу разлилось сначала изумление, а потом — бездонная, всепоглощающая горечь.
— Он пронзил меня... — голос Эйрика стал тихим, уходящим. — Прямо в сердце. Я падаю. Вижу небо. Холодеет в груди... Я чувствую, как уходит жизнь.
Пауза. Тишина. А потом из её рта вырвался полный муки стон:
— Зачем?! Зачем я не послушал её?! — в этом крике была вся боль столетий. — Она чувствовала! Её сердце знало! А я... я думал, что долг важнее. Я думал, что любовь сделала меня слабым. Но я погиб не потому, что полюбил. Я погиб, потому что не послушал эту любовь! Потому что ушел!
Она плакала. Плакала навзрыд, как та рыжеволосая девушка, которую бросил на берегу тысячу лет назад. Слезы текли ручьем, смывая вековую корку льда.
— Что ты понял сейчас, Эйрик? — спросил я, когда рыдания стали стихать.
Она, всё ещё не открывая глаз, прошептала:
— Выиграть войну можно не тогда, когда убил всех врагов. А когда выбрал себя. И свою любовь. Я думал, что я сильный, потому что веду их за собой. А сильным я был только те две недели, когда держал её за руку. Я закрыл своё сердце броней, чтобы оно не болело. А оказалось, что закрытое сердце не может жить.
Мы медленно возвращались. Я выводил её из состояния мягко, давая время осмыслить. Когда Алена, наконец, открыла глаза, они были мокрыми, красными, но... живыми. Совсем другими. Та пустота, что была в начале, исчезла.
Она долго молчала, глядя на огонек торшера. Потом положила руку себе на грудь, туда, где тысячу лет назад вошло германское копье.
— Оно болит, — удивленно сказала она. — Здесь, внутри. Но это не плохая боль. Это... как будто мышца, которая долго спала, начала просыпаться.
— У тебя был приказ: не чувствовать, — ответил я. — Эйрик отдал его себе сам. Но теперь приказ выполнен. Война окончена. Можно просто жить.
Она кивнула. Вставая, она задела чашку с остывшим чаем, и та упала бы, но Алена поймала её на лету — движением быстрым и точным, всё еще хранящим память о воине.
Посмотрела на чашку в своей руке, потом на меня, и вдруг улыбнулась. Нежно, светло.
— Спасибо, — сказала она просто.
Выйдя на улицу, под все еще моросящий дождь, она подставила лицо каплям. И впервые за долгое время почувствовала, как они касаются кожи. А еще она почувствовала, что где-то там, глубоко внутри, за открывшейся дверью, её ждала та самая любовь. Любовь, ради которой стоило прожить не одну, а тысячу жизней.
А вы хотите завершить свою внутреннюю войну? Пишите @kumirof, посмотрим вместе где она началась🙏