5 марта 1977 года. Лондон тогда буквально задыхался в «серой вате». Типичная лондонская морось, небо цвета бетона и застывшие $9.4$°C на термометре...
В студии Anvil, что в Денхэме, молодой трубач Морис Мерфи — новичок, для которого это был вообще первый рабочий день в Лондонском симфоническом оркестре — осторожно подносит инструмент к губам. Джон Уильямс заносит палочку. Секунда тишины... и БАМ!
Тот самый «взрыв меди», открывший фильм, стал первым звуком, который Уильямс услышал от Мерфи. Это не просто музыка — это был чистый боксёрский хук.
«Музыка должна была ударить вас прямо в глаз!» — скажет композитор позже.
Воздух в студии мгновенно наэлектризовался. Фанфары буквально прошили лондонский туман насквозь. Мир еще и знать не знал, что рождается легенда, но оркестранты уже кожей чувствовали: это не просто очередной «кинчик про космос».
Сама студия Anvil — это такие «останки» киноимперии 30-х. Знаете, чем там пахло? Крепким кофе, дешевым табаком и... паникой.
Дело в том, что прямо перед записями администрация студии решила навести лоск перед визитом американцев. Уборщики по ошибке залили всё дерево — полы, настенные панели и даже рояль — густым слоем свежего полиуретанового лака.
К утру он не высох. В воздухе висела удушливая химия, а акустика превратилась в кошмар: вместо того чтобы мягко впитываться в дерево, звук отскакивал от глянцевых поверхностей, как безумный лазерный луч. Чтобы спасти сессию и не дать оркестру задохнуться, инженеру Эрику Томлинсону пришлось заставить рабочих буквально сдирать этот блеск стальными щетками, превращая глянец в матовую крошку прямо под ногами у музыкантов.
А снаружи погода была классически британской — сырость и туман. Пока Уильямс дирижировал «Темами Татуина», в студии царил холодный блеск консоли Neve и внимательный взгляд Джорджа Лукаса. У него в руках «темп-трек» (черновик музыки), и его негласный приказ читался между строк:
«Сделай круче, чем эти старые мастера... Если сможешь».
Уильямс и не думал спорить. Зачем? Он прекрасно знал этих мастеров. Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович были его кумирами с юности. И вот, когда на экране Империя начинает стягивать силы, Уильямс вытаскивает из памяти их фирменные «ангулярные» мелодии. Ну, знаете, такие — угловатые, резкие, с прыжками через октаву... Именно они делают инопланетные декорации пугающе реальными.
В контрольной комнате Томлинсон выкручивал мониторы так, что перепонки начинали просить пощады. Когда его в шутку спрашивали: «Эрик, ты всегда ТАК громко слушаешь?», он делал театральную паузу секунд на тридцать, хитро улыбался и выдавал:
«НЕТ. ГОРАЗДО ГРОМЧЕ!» Ему нужна была эта мощь, эта «советская» тяжесть симфонической массы. И он ловил её старыми ламповыми микрофонами, превращая звук в монолит.
12 марта. Сессия №6. День, когда рождался имперский дух. В партитурах ещё не было того самого «Марша» (он появится лишь через три года), но в теме «Звезды Смерти» уже обнаруживался чистейший советский код.
Привет от Прокофьева: Слышите жесткую медь и стальную мощь? Сходство с его манерой было настолько сильным, что позже на репетициях музыканты в шутку сравнивали темы Уильямса с прокофьевскими — настолько органично они входили в один ряд!
Школа Шостаковича: Он научил Уильямса делать марши по-настоящему «скверными» и колючими. Все эти хроматизмы и уменьшенные аккорды создают то самое чувство тоталитарного катка, который вот-вот тебя переедет.
Это не плагиат, нет.
Это Медносталь — звуковая фактура, сочетающая в себе теплоту медных духовых инструментов с холодной, жесткой структурой индустриального модернизма.
Пример: «В темах Империи Уильямс довел медносталь до абсолюта, заставив трубы звучать как лязг гусениц».
16 марта — финал. За окном опять ливень, холод вернулся. Но работа сделана: 88 минут магии зафиксированы на пленку.
Благодаря консоли Neve, которая «слышала» звук в запредельном диапазоне, удалось поймать те самые тончайшие гармоники. Именно они делают звук «Звёздных войн» таким живым, почти осязаемым.
Советский авангард не просто заглянул в Голливуд — он стал его фундаментом. Уильямс взял холодную сталь модернизма и переплавил её в чистое золото. Итог? Самая продаваемая симфоническая запись в истории.
Неплохо для пары недель в пыльной студии, верно?