КОФЕМАШИНА И ДРУГИЕ ПОТЕРИ
Григорий ушёл в воскресенье, двадцать девятого декабря, в четырнадцать часов семнадцать минут.
Соня знала точное время, потому что смотрела на часы. Не специально — просто взгляд упал, пока она стояла у стены и наблюдала за тем, как он укладывает в большую синюю сумку свои вещи.
Потом он остановился у кухонной стойки.
— Кофемашину я забираю.
— Хорошо, — сказала Соня.
— Я её покупал, между прочим. Я и выбирал.
— Я помню, Гриш.
— Ты не против?
— Забирай.
Он посмотрел на неё с видом человека, который ожидал сопротивления и немного растерялся от его отсутствия. Потом всё же снял кофемашину со стойки, обернул в куртку, которую только что собирался надеть, и засунул в сумку.
— И полотенца. Ну, из новых. Я же покупал.
— Бери, — сказала Соня.
— И книгу со второй полки — серую, в твёрдой обложке.
— Котлеты в холодильнике тоже забери, ты же их любишь, — ровным голосом добавила Соня. — Я всё равно не ем котлеты.
Григорий снова посмотрел на неё. На этот раз с некоторой обидой.
— Ты можешь нормально среагировать?
— Я реагирую нормально.
— Этоненормально — вот так стоять.
— Гриш, — сказала Соня, — ты пришёл объявить, что уходишь, собрал вещи, снял с подставки кофемашину и завернул её в куртку. Что именно ты хотел бы, чтобы я делала?
Он не ответил. Застегнул сумку, надел вторую куртку — ту, что осталась в шкафу, — и ушёл.
Дверь закрылась. Не громко.
Соня постояла секунду, потом пошла на кухню ставить чайник.
Они познакомились два года назад — на выставке промышленного дизайна, куда Соня попала случайно: коллега отдала лишний билет.
Григорий работал дизайнером. Высокий, говорил красиво, с хорошим вкусом. Умел рассуждать об интересных вещах. На первом свидании они проговорили четыре часа в маленьком кафе на Покровке, и Соня вышла оттуда с ощущением, что встретила родственную душу.
Потом он переехал к ней.
Это произошло как-то само собой — постепенно вещи перекочёвывали из его арендованной студии, потом студию он сдал, потом вопрос просто перестал обсуждаться.
Квартира была Сонина. Она работала в архивном издательстве — редактором, занималась редкими историческими текстами. Работа была негромкой, но Соне нравилась. Зарплата была хорошей. Квартиру она купила сама, три года назад.
За два года совместной жизни Григорий оплачивал примерно треть расходов. Иногда чуть больше, иногда меньше — зависело от заказов. Он работал сам на себя, заказы шли неровно. Соня никогда не подсчитывала. Это была его жизнь, его ритм, её не касается.
Сейчас, стоя у плиты с чашкой чая, она подумала, что, наверное, зря не подсчитывала. Не из обиды — просто для ясности картины.
Подруга Марина позвонила вечером.
Они дружили с института — Марина была человеком практичным, прямолинейным и не склонным к лирике.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала Соня. — Странно немного, но нормально.
— Плачешь?
— Нет пока.
— Ешь?
— Съела котлеты, которые он не забрал.
Пауза.
— Погоди. Он забирал котлеты?
— Нет, я предложила, он не взял. — Соня помолчала. — Марин, он забрал кофемашину.
— Кофемашину?
— Завернул в куртку и убрал в сумку.
Долгая тишина.
— Сонь, — медленно произнесла Марина, — это же... неловко даже как-то.
— Я знаю.
— Взрослый мужчина. Тридцать четыре года. Кофемашина.
— Ну и новые полотенца ещё. И книгу.
— Какую книгу?
— Про историю шрифтов. Серую. Он сам её и не читал, она просто красиво стояла. Но когда начал собирать...
— ...прихватил, — закончила Марина.
— Прихватил.
Марина помолчала.
— Слушай, а ты... как вообще? Не про кофемашину. Вообще.
Соня задумалась. За окном был тихий декабрьский вечер. Фонари. Где-то внизу смеялись дети — наверное, с санками.
— Честно? — сказала она. — Я пытаюсь понять, почему мне не так больно, как должно быть. И это немного меня беспокоит. Не потому что хочу болеть — а потому что... может, это значит, что я давно уже не была там? Рядом с ним?
Марина снова помолчала.
— Это важный вопрос, Сонь.
— Я знаю.
Новый год она встречала с Мариной и её мужем Костей.
Пришла с тортом и бутылкой хорошего сока — Марина почему-то решила встречать праздник без шампанского, и Соня поддержала. Они сидели в тесной уютной квартире, ели слишком много всего, смотрели старое кино и разговаривали ни о чём.
В полночь Костя предложил тост.
— За то, чтобы в новом году у каждого из нас было что-нибудь по-настоящему своё. Не чужое, не одолженное. Своё.
— Хороший тост, — сказала Марина и посмотрела на Соню.
— Очень хороший, — согласилась Соня.
Потом они пили чай с тортом, и Костя рассказывал какую-то историю про коллегу, и Соня смеялась по-настоящему — и подумала, что это хорошо. Что она здесь, что ей не плохо, что жизнь не остановилась.
Домой она возвращалась пешком — недалеко было, двадцать минут. Шёл лёгкий снег. Город был тихим и немного торжественным, как бывает в новогоднюю ночь, когда все уже разошлись по домам.
Соня шла и думала о тосте Кости.
«Что-нибудь по-настоящему своё».
Квартира — своя. Работа — своя. Вот только последние два года она жила с ощущением, что подстраивается. Под его настроение, под его ритм, под его присутствие, которое занимало всё пространство, не оставляя ей места быть собой.
Когда именно это началось?
Наверное, когда она перестала ходить на субботние прогулки — Григорий не любил рано вставать, и она привыкла не будить его. Или когда убрала с полки свои любимые книги — он сказал, что пёстрые корешки «ломают визуальный ряд». Или когда перестала приглашать подругу Марину в гости — Григорий говорил, что Марина «громкая», и после её визитов у него болит голова.
Она соглашалась. Всегда соглашалась.
И называла это компромиссом.
В январе она вернула на полку книги.
Все. Включая те с «пёстрыми корешками».
Потом передвинула диван так, как хотела всегда — к окну, а не к стене. Григорий считал, что у стены «правильнее с точки зрения пространства». Соня никогда не понимала этого аргумента, но не спорила.
Теперь диван стоял у окна. С него открывался вид на двор и старую липу, и Соня по утрам стала сидеть там с чашкой чая, читать и смотреть, как просыпается улица.
Это было хорошо.
На место кофемашины она поставила маленький горшок с фикусом — давно хотела, Григорий считал, что комнатные растения «собирают пыль». Фикус назвала Фёдором и купила для него специальную лампу, потому что на кухне мало света.
Фёдор прижился.
В феврале на работе появился новый коллега.
Его звали Павел, он пришёл на должность архивариуса — разбирать старые фонды. Соня помогла ему разобраться с базой данных в первую неделю, потом они несколько раз пили кофе в обеденный перерыв, потом обнаружилось, что оба обожают один и тот же период — начало прошлого века, довоенное время, старые журналы и открытки.
Разговаривать с ним было легко.
Не потому что он был особенно красноречив — нет, говорил он как раз немного, больше слушал. Но слушал так, что хотелось рассказывать.
— Ты знаешь, — сказала однажды Марина, когда Соня упомянула его в разговоре, — ты уже третий раз его упоминаешь за неделю.
— Просто он интересный человек.
— Ага, — сказала Марина нейтрально.
— Не делай этот голос.
— Какой голос?
— Вот этот. Значительный.
— Я просто слушаю, — сказала Марина невинно.
В марте Соня записалась на курсы переплётного дела.
Это было старое желание — ещё со студенческих лет, когда она проходила практику в библиотеке и первый раз увидела, как реставрируют старые книги. Но как-то всегда было некогда, потом некстати, потом Григорий говорил, что непонятно зачем тратить время на странные хобби.
Курсы проходили по субботам, в мастерской у Чистых прудов. Их вёл пожилой мастер Иван Семёнович — человек с тихим голосом и абсолютно точными руками.
На первом занятии Соня испортила три листа, прежде чем нить легла правильно.
— Не торопитесь, — сказал Иван Семёнович. — В этом деле торопливость всё портит. Надо почувствовать материал.
— Я нетерпеливая, — призналась Соня.
— Все нетерпеливые поначалу, — улыбнулся он. — Потом переплёт учит терпению. Это одно из его свойств.
На третьем занятии нить легла правильно.
Соня смотрела на собранный блок и испытывала совершенно непропорциональную радость от такой маленькой вещи. Руки пахли клеем и тканью. За окном было холодно, а в мастерской тепло и тихо. За соседним столом немолодая женщина в смешных круглых очках сосредоточенно обрезала лишние края.
— Хорошо получилось, — сказал Иван Семёнович, проходя мимо.
Соня улыбнулась.
В апреле позвонила мама Григория.
Соня не ждала этого звонка — они никогда не были особенно близки. Светлана Аркадьевна была дамой аккуратной и сдержанной, они встречались раза четыре за два года.
— Соня, здравствуйте. Я просто... хотела позвонить. Гриша мне рассказал. Я понимаю, что это не моё дело...
— Всё в порядке, Светлана Аркадьевна.
— Я хотела сказать... — голос у неё стал чуть тише, — что вы хорошая. Вы были для него хорошей. Он, наверное, не всегда это понимал. Я ему об этом говорила. Он у меня... ну, вы знаете.
— Знаю, — мягко сказала Соня.
— Вы не сердитесь?
— Нет.
Небольшая пауза.
— Он кофемашину забрал? — вдруг спросила Светлана Аркадьевна.
Соня засмеялась — неожиданно для себя самой.
— Забрал.
— Господи, — вздохнула его мать. — Ну что с ним делать.
— Не знаю, — сказала Соня. — Но вы не переживайте. Я купила новую. Лучше.
Новую кофемашину она выбирала долго — с удовольствием, не торопясь.
В итоге купила маленькую, компактную, красного цвета. Поставила рядом с Фёдором. Красный и зелёный смотрелись неожиданно хорошо.
Павел зашёл к ней в кабинет в тот день по делу — нужна была консультация по одному фонду. Увидел фотографию кухни на экране телефона.
— Это у вас дома?
— Да. Только переставила всё.
— Красиво, — сказал он просто. — Живое.
— Живое, — повторила Соня и подумала, что именно это слово было точным.
Они занялись фондом. Потом разговорились о другом — о старых издательствах двадцатых годов, о том, как менялась типографика, о деталях, которые обычно никому не интересны, кроме таких людей, как они.
Потом Павел спросил, видела ли она выставку в Историческом музее — там как раз про тот период.
— Нет ещё.
— Там хорошо. Я был в прошлые выходные. Можно сходить вместе, если хотите. Я бы с удовольствием ещё раз.
Соня посмотрела на него.
— В следующую субботу у меня курсы утром. Но после — можно.
— Хорошо, — сказал Павел. — Тогда договоримся.
Марина, услышав про субботу, произнесла тот самый значительный голос.
— Я ничего не говорю, — сказала она.
— Это просто выставка, Марин.
— Конечно.
— Мы коллеги.
— Абсолютно.
— Прекрати.
— Я молчу, — сказала Марина и было слышно, что она улыбается.
Соня положила трубку и посмотрела в окно.
На липе во дворе появились первые листья — мелкие, светло-зелёные, почти прозрачные. Апрельский свет делал их похожими на маленькие фонарики.
Она подумала о том, что год назад в это время сидела на диване у стены, смотрела в телефон и ждала, пока Григорий закончит работать и они смогут поговорить. Он работал допоздна, она ждала. Это было привычным распорядком.
А сейчас диван стоит у окна. На кухне — красная кофемашина и фикус по имени Фёдор. На полке — все книги, которые она любит. В субботу утром — переплётная мастерская, после — музей.
И всё это — её.
Не одолженное, не подстроенное. Своё.
Выставка оказалась замечательной.
Они ходили по залам медленно, останавливались надолго у стендов со старыми журналами, и Павел рассказывал — негромко, точно, — про людей, которые за всем этим стояли. Соня рассказывала в ответ про тексты, которые через её руки прошли за годы работы. Им было о чём говорить.
На выходе они зашли в маленькое кафе при музее. За чашкой кофе Павел спросил:
— Вы давно в этой теме?
— С института. Я пришла в издательство сразу после диплома. Думала — на год-два, пока не найду что-то «серьёзное». Осталась навсегда.
— Потому что оказалось серьёзным?
— Потому что оказалось моим.
Он кивнул.
— Мне кажется, это редкость — найти своё и остаться.
— Найти — редкость, — согласилась Соня. — Остаться — другое. Это надо решить, что оно важнее чужих советов про «серьёзную карьеру».
— Вы решили?
— Не сразу. Но решила.
Павел смотрел на неё — внимательно, как смотрел всегда.
— Видно, что решили, — сказал он.
В мае Иван Семёнович предложил Соне остаться после занятия.
Он показал ей технику восстановления старых переплётов — другую, сложнее. Для тех, кто уже не новичок.
— Вы быстро схватываете, — сказал он. — Руки чувствуют. Это не всем даётся.
— Я работаю со старыми текстами, — сказала Соня. — Наверное, что-то передаётся.
— Возможно. — Он помолчал. — Знаете, чем эта работа ценна? Тем, что ты берёшь что-то, что почти распалось, и возвращаешь ему целостность. Не новую — прежнюю. Ту, которая была изначально. Её нельзя придумать. Можно только найти и укрепить.
Соня слушала и думала, что это справедливо не только для книг.
Григорий написал в июне.
Коротко, вежливо. Спросил, нет ли у неё нескольких его файлов — рабочих, по старому проекту. Соня проверила почту, нашла, переслала.
Он ответил «спасибо».
Она ответила «пожалуйста» и закрыла переписку.
Никакого послевкусия не осталось. Ни горького, ни сладкого — просто нейтрального. Как закрытая страница.
Марина, которой Соня об этом рассказала, сказала:
— Это хороший знак.
— Какой?
— Что ты не ищешь в этом смысла. Есть люди, которые годами ищут смысл в том, что его нет. Ты не ищешь. Это значит, что ты уже там, где надо.
— Это умная мысль, Марин, — сказала Соня.
— Иногда со мной бывает, — скромно ответила Марина.
В июле они с Павлом поехали на выходные в Суздаль.
Не случайно — он предложил, она согласилась. К тому моменту всё было понятно обоим, просто никто не торопился это называть. Называть было незачем — оно и так было.
Суздаль оказался именно таким, каким она его помнила по фотографиям в старых журналах: белые стены, спокойное небо, запах трав. Они много ходили пешком, заходили в маленькие церкви, ели в простом кафе у реки.
Вечером сидели на берегу. Было тепло. Где-то за холмом играла музыка — негромко, далеко.
— Ты думаешь о прошлом? — вдруг спросил Павел.
— В каком смысле?
— Ну... о том, что было до.
Соня подумала честно.
— Нет. — Помолчала. — Иногда думаю, что потратила время не туда. Но потом понимаю, что не потратила — просто шла. Немного не той дорогой, но шла. И пришла сюда.
— Сюда — это куда?
— Вот сюда, — сказала она просто. — На этот берег. В этот вечер.
Павел посмотрел на неё. Улыбнулся — тихо, как улыбаются люди, которым хорошо.
— Хороший ответ, — сказал он.
Осенью Соня сделала первый самостоятельный переплёт для книги из рабочего фонда.
Небольшой томик — сборник стихов тысяча девятьсот двенадцатого года. Переплёт рассыпался, страницы держались на честном слове. Иван Семёнович разрешил ей попробовать.
Она работала три вечера.
Когда закончила и положила книгу на стол — ровную, крепкую, с новым полотняным корешком, — Иван Семёнович взял её в руки. Повертел. Открыл, проверил блок.
— Хорошо, — сказал он. — Эта книга ещё лет пятьдесят проживёт.
Соня смотрела на томик с тысяча девятьсот двенадцатым годом на титуле.
Пятьдесят лет.
Кто-то в начале того века держал эту книгу в руках. Читал. Она рассыпалась, потемнела, чуть не исчезла. А теперь снова целая.
Прежняя. Только крепче.
Новый год они встречали вчетвером — Соня и Павел, Марина и Костя.
На этот раз у Сони. Она готовила долго и с удовольствием: красивый стол, свечи, всё как хотелось. Павел принёс вино и ещё какой-то маленький свёрток, перевязанный бечёвкой.
— Это тебе, — сказал он. — Открой потом.
Она открыла уже под утро, когда гости разошлись. Маленькая книжечка ручной работы — блокнот, переплетённый вручную, с тканевой обложкой цвета старого золота.
На первой странице его почерком было написано одно слово: «Своё».
Соня долго сидела с блокнотом в руках.
За окном светало. Новогоднее утро было тихим и чистым. Город ещё спал.
Она подумала о том, каким был прошлый декабрь. Синяя сумка. Кофемашина в куртке. Дырки в потолке от карниза.
И подумала о том, что всё это было нужно.
Не потому что хорошо — нет, это не было хорошо. А потому что иначе она бы не переставила диван. Не вернула книги на полку. Не завела Фёдора. Не пошла на курсы в мастерскую у Чистых прудов. Не научилась чувствовать материал руками.
Не пришла бы сюда — в это утро, в эту квартиру, к этому блокноту с одним словом на первой странице.
Соня открыла блокнот на чистой странице.
Взяла ручку.
Написала дату.
И стала писать — просто так, не для кого, для себя. Про Фёдора. Про старый томик тысяча девятьсот двенадцатого года. Про Суздаль и вечер на берегу реки. Про то, как нить легла правильно — наконец-то.
На кухне кофемашина сварила первую чашку утреннего кофе.
Красная. Её.
Соня налила кофе, вернулась к столу и продолжала писать.
За окном поднималось солнце.