— Бррр…
Наталья стояла на холодном балконе, поеживаясь от сырого ноябрьского ветра, который пробивался даже через застекленную раму. Колесо коляски снова разболталось — на прогулке его начало уводить влево так сильно, что у неё теперь ныло запястье. Она просто хотела найти крестовую отвертку, чтобы подтянуть крепление, пока маленькая Алина спала в комнате.
Балкон в их съемной «однушке» служил складом для всего, чему не нашлось места в тесной комнате: сушилка с бесконечными пеленками, коробки с зимней обувью, старый хозяйский шкаф и инструменты Павла. Муж всегда говорил: «Не лезь в мои железки, поранишься». Но ждать его с работы, чтобы он пять минут поворчал и сделал двухсекундное дело, сил уже не было.
Наталья открыла тяжелый, пахнущий машинным маслом ящик с инструментами. Отвертка лежала сверху, но её внимание привлек не инструмент. Под разводными ключами и мотком изоленты белел плотный пластиковый файл, совершенно чужеродный среди ржавого металла. Любопытство, смешанное с нехорошим предчувствием, заставило её потянуть за уголок.
Это был договор купли-продажи. Свежий, датированный прошлым вторником. Буквы плясали перед глазами, но смысл доходил пугающе быстро. «Студия, 25 квадратных метров, ЖК "Зеленый квартал", стоимость — 4 800 000 рублей». В графе «Покупатель» стояла подпись её мужа. Павла.
Наталья медленно осела на старую табуретку, прижав бумаги к груди. В голове шумело. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Это были все их деньги. Абсолютно все. Те самые, которые они копили пять лет, отказывая себе в отпуске, в нормальной одежде, в качественной еде. Те самые, ради которых она работала до девятого месяца беременности, а Павел брал подработки по выходным. Это был их первый взнос за «двушку», их билет из этого тесного ада, где коляска перекрывала проход в туалет.
Она сидела так минут десять, глядя на серую панельку напротив. Потом встала. Ноги были ватными, но внутри разгорался холодный, злой огонь. Наталья вернулась в квартиру, плотно закрыла балконную дверь и прошла на кухню.
Павел сидел за столом, ужиная разогретыми макаронами по-флотски. Он выглядел расслабленным, довольным жизнью мужчиной, который честно отработал смену и теперь наслаждается домашним уютом. Телевизор на стене что-то бубнил про политику, чайник начинал закипать.
— Приятного аппетита, — тихо сказала Наталья, кладя файл на стол прямо перед его тарелкой. Бумаги легли тяжело, с глухим шлепком, перекрывшим бормотание телевизора.
Павел замер с вилкой у рта. Его взгляд скользнул по документам, и Наталья увидела, как его лицо меняется. Сначала недоумение, потом узнавание, и наконец — страх, смешанный с раздражением пойманного за руку школьника. Он медленно опустил вилку, прожевал, сглотнул с трудом, словно макароны превратились в сухой картон, и вытер губы салфеткой.
— Ты зачем лазила в мои инструменты? — его голос прозвучал хрипло, с нотками агрессивной защиты. — Я же просил: ящик не трогать. Там сверла, гвозди, еще порежешься, а мне потом тебя бинтовать.
— Я искала отвертку. У коляски колесо отваливается, Паша. То самое, которое ты обещал починить еще неделю назад, — Наталья говорила ровно, опираясь поясницей о столешницу. Её руки дрожали, и она спрятала их в карманы халата. — А нашла выписку из ЕГРН. И договор. ЖК «Зеленый квартал». Хороший район. Парк рядом, метро в пяти минутах. Поздравляю с покупкой.
Павел отодвинул тарелку, аппетит явно пропал. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — поза человека, готового к глухой обороне. В тусклом свете кухонной лампы он казался чужим.
— Наташ, давай без истерик. Сядь, успокойся. Я хотел рассказать позже, когда момент будет подходящий.
— Момент? — Наталья усмехнулась, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Какой момент, Паша? Когда мы переедем под мост? Я зашла в приложение банка пять минут назад. На накопительном счете ноль. Там пусто. Ты снял всё. Вообще всё. Даже те сто тысяч, что мне мама на рождение Алинки подарила.
— Это были общие деньги, семейный бюджет, — твердо сказал Павел, стараясь придать голосу уверенности. — И я, как глава семьи, принял решение инвестировать их в недвижимость. Деньги должны работать, а не лежать мертвым грузом, пока инфляция их жрет.
— Инвестировать? — Наталья обвела рукой тесную кухню: ободранные обои, подтекающий кран, гора немытой посуды в раковине, потому что горячую воду снова отключили. — Мы живем в съемной конуре, Паша! Мы спим на диване, у которого пружина впивается мне в бок каждую ночь! Наша дочь спит в коридоре, потому что в комнате нет места для кроватки! А ты купил студию... Кому? Себе? Для любовницы? Или это какая-то хитрая схема, о которой я не знаю?
Павел тяжело вздохнул, встал и подошел к окну, повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены.
— Не говори глупостей. Никакой любовницы нет. Квартира для Дениса.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Наталья почувствовала, как земля уходит из-под ног. Денис. Его сын от первого брака. Двадцатилетний лоботряс, который бросил институт на втором курсе и последние полгода искал себя, лежа на диване у бывшей жены Павла.
— Для Дениса... — повторила она, пробуя эти слова на вкус. Они горчили, как полынь. — То есть, ты хочешь сказать, что ты взял деньги, которые мы откладывали на жилье для нашей дочери, на наше будущее, и купил квартиру взрослому мужику?
— Ему двадцать лет, Наташа! — Павел резко развернулся. — Он не мужик, он пацан еще. Ему старт нужен. Он живет с матерью и бабушкой в «двушке», там повернуться негде. Ему нужно личное пространство, чтобы встать на ноги, почувствовать ответственность. Я отец, я обязан ему помочь!
— Помочь? — голос Натальи дрогнул, но не от слез, а от закипающей ярости. — Помочь можно советом. Можно найти работу. Можно оплатить курсы. Но купить квартиру за пять миллионов, оставив свою жену и грудного ребенка ни с чем? Это не помощь, Паша. Это предательство.
— Не бросайся громкими словами! — Павел повысил голос, но тут же осекся, покосившись на дверь в комнату, где спала Алинка. — Я ничего не украл. Квартира оформлена на меня. Денис там просто поживет, пока не женится или ипотеку свою не возьмет. Это актив! Он никуда не денется.
Наталья смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина, с которым она делила хлеб и постель, с которым планировала старость, сейчас стоял и оправдывал воровство благородными мотивами.
— Просто поживет? — переспросила она шепотом. — Ты уже отдал ему ключи?
Павел отвел глаза.
— Да. Вчера. Он уже вещи перевозит.
Наталья закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись последние пять лет. Как она штопала колготки, чтобы не покупать новые. Как они не поехали на море, потому что «надо поднажать». Как она выбирала самую дешевую коляску на «Авито», успокаивая себя тем, что зато у них будет своя квартира. И все это — ради того, чтобы Денис мог комфортно «искать себя» в новой студии с видом на парк.
Павел отодвинул стул и встал, возвышаясь над столом как монумент собственной праведности. Ему явно не нравился тон жены. В его картине мира он совершил поступок, достойный уважения, — вытащил старшего сына из болота бытовухи, дал парню удочку, лодку и даже рыбу на первое время. А Наталья, вместо того чтобы восхититься его щедростью и широтой души, вела себя как мелочная торговка на базаре.
— Ты смотришь на ситуацию слишком узко, Наташа, — начал он, заложив руки за спину и начав мерить шагами крохотное пространство кухни: два шага до холодильника, разворот, два шага до плиты. — Ты видишь только деньги. Цифры на счете. А я вижу судьбу человека. Денис задыхается в той квартире. Его мать — женщина сложная, вечно пилит, бабушка с маразмом. Парню двадцать лет! Ему нужно приводить девушек, чувствовать себя хозяином, а не приживалом. Как он станет мужчиной, если у него даже своей комнаты нет?
Наталья слушала его, и каждое слово падало в душу, как камень в колодец. Она не верила своим ушам. Её муж, который скандалил из-за лишних пятисот рублей в счете за электричество, сейчас рассуждал о мужском становлении великовозрастного оболтуса, используя их общие сбережения как тренажер для его самооценки.
— Стать мужчиной? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был сухим и колючим. — Паша, стать мужчиной — это заработать. Самим. Или взять ипотеку и платить её, отказывая себе в пиве по пятницам. А получить ключи от папы на блюдечке — это не становление. Это паразитизм. И ладно бы это были твои личные миллионы. Но ты вытащил их из нашего кармана.
— Опять ты за свое! — поморщился Павел, словно от зубной боли. — Мы с тобой молодые, здоровые лоси. Руки-ноги есть, головы на месте. Я на хорошем счету в фирме, ты из декрета выйдешь — восстановишься. Накопим мы еще на эту ипотеку! Год-два погоды не сделают. А Денису помощь нужна сейчас. Именно сейчас, пока он не наломал дров и не связался с дурной компанией от безысходности.
Наталья медленно поднялась. Халат на ней казался ветхой тряпкой по сравнению с теми амбициями, которые озвучивал муж. Она подошла к нему вплотную.
— Накопим? Ты помнишь, как мы копили эти деньги, Паша? — её голос стал тихим, но в нем звенела сталь. — Вспомни прошлую зиму. У меня сапоги развалились, подошва отошла. Я ходила с мокрыми ногами два месяца, клеила их «Моментом», потому что ты сказал: «Наташ, потерпи, нам нужно закрыть вклад, чтобы процент не потерять». И я терпела. Я ходила с насморком, глотала дешевые таблетки, но не купила новые сапоги.
Павел отмахнулся, словно от назойливой мухи.
— Ну, купили бы потом. Не умерла же.
— А зубы твои? — продолжала Наталья, не давая ему перехватить инициативу. — Когда у тебя флюс раздуло, ты пошел в платную клинику. Двадцать тысяч мы отдали, не моргнув глазом, потому что тебе было больно. А я рожала Алинку бесплатно, в дежурную смену, с хамкой-акушеркой, потому что мы решили сэкономить на контракте. «Зачем платить врачам, если все рожают?» — твои слова, Паша. Я экономила на собственном здоровье и комфорте своего ребенка ради этой мечты. А теперь ты говоришь, что мы «накопим еще»?
— Ты сейчас спекулируешь, — буркнул Павел, но глаза отвел. Упоминание родов ему явно было неприятно. — Я не заставлял тебя ходить в рваных сапогах, ты сама так решила. Это твой выбор — жертву из себя строить. Я лишь расставил приоритеты. У меня перед Денисом долг. Я ушел из семьи, когда он был пацаном. Я мало ему времени уделял. Сейчас я могу это искупить.
— Искупить вину перед прошлой семьей за счет настоящей? — Наталья горько усмехнулась. — Отличная арифметика. Значит, Денис, который палец о палец не ударил, получает квартиру с ремонтом. А наша дочь, твоя дочь, Паша, будет ползать по холодному линолеуму в съемной халупе, где из щелей дует так, что шторы шевелятся?
— Алинке полгода! Ей все равно! — взревел Павел, теряя терпение. Его спокойствие трещало по швам. — Ей нужна сиська и сухой памперс. Она не понимает, своя квартира или чужая. А Денис понимает! Он мне вчера позвонил, чуть не плакал от счастья. Сказал: «Батя, ты настоящий мужик». Ты понимаешь, что это для меня значит? Он меня зауважал!
— За четыре миллиона любой бы зауважал, — отрезала Наталья. — Любовь, купленная за деньги, Паша, стоит ровно столько, сколько на неё потрачено. Как только деньги кончатся, кончится и уважение.
— Ты просто завидуешь, — выплюнул он, снова садясь за стол и демонстративно уткнувшись в телефон. — Тебе жалко, что парню повезло. Это мелочность, Наташа. Я думал, ты добрее. Думал, ты примешь его как родного. А ты... Копейки считаешь.
Наталья смотрела на его склоненную голову, на редеющие волосы, на шею, которую она столько раз целовала. И чувствовала, как внутри умирает что-то большое и важное. Он не просто купил квартиру сыну. Он купил себе индульгенцию. Он хотел быть «хорошим папой» для того, брошенного ребенка, чтобы не чувствовать себя подлецом. А то, что ради этого он становится подлецом по отношению к ней и Алине, его совершенно не волновало.
— Я не копейки считаю, — сказала она ровно. — Я считаю годы своей жизни, которые ты спустил в унитаз. Ты ведь даже ремонт ему там пообещал, да?
Павел замер. Плечи его напряглись.
— Там предчистовая отделка. Жить нельзя. Надо ламинат кинуть, плитку в ванной... Я обещал помочь материалами. С зарплаты выделю.
— С зарплаты? — Наталья почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — С той самой зарплаты, на которую мы сейчас живем втроем? С той, которой едва хватает на аренду и еду? То есть, теперь мы будем не просто копить заново, мы будем еще и спонсировать ремонт твоего великовозрастного сыночка?
— Не утрируй. Денис тоже будет вкладываться, он подработку ищет.
— Ищет... — эхом отозвалась Наталья. — Как искал полгода назад? Как искал год назад? Паша, ты идиот или притворяешься?
Павел резко встал, стул с грохотом отлетел назад.
— Не смей меня оскорблять! Я муж и отец! Я решил — значит так будет. Не нравится — иди работай и покупай себе что хочешь. А моими деньгами не смей попрекать! Я их заработал!
— Мы их заработали, — тихо поправила она. — Мы. Но ты об этом забыл.
В кухне стало невыносимо душно. Стены давили, запах остывших макарон вызывал отвращение. Наталья поняла, что разговоры о логике и совести бесполезны. Павел был глух. Он построил себе пьедестал и взобрался на него, сияя от собственной добродетели. И с этой высоты проблемы жены и младенца казались ему мелкими, незначительными букашками.
Наталья взяла со стола свой телефон. Экран треснул в уголке еще месяц назад, но на ремонт она пожалела денег — три тысячи рублей казались сейчас непозволительной роскошью. Она разблокировала его, открыла калькулятор и повернула экран к мужу. Цифры светились в полумраке кухни холодным, безапелляционным светом.
— Давай посчитаем, Паша. Без эмоций. Просто математика, которую ты так любишь, когда дело касается твоей зарплаты, — её голос был пугающе спокойным, словно она зачитывала приговор. — Мы копили пять лет. Пять лет жесткой экономии. Сейчас я в декрете. Мое пособие покрывает только памперсы и смесь, потому что молоко у меня пропало от нервов еще в роддоме. Твоя зарплата — восемьдесят тысяч. Аренда этой квартиры — тридцать пять. Коммуналка — пять. Еда на троих — минимум двадцать, и это если мы не едим мясо каждый день.
Павел поморщился, отводя глаза от светящегося экрана. Ему было неприятно, когда его благородный порыв пытались измерить презренной бытовухой.
— Ну и? К чему ты клонишь? Остается двадцатка. Откладывай её, и через...
— Через сколько, Паша? — перебила его Наталья. — Двадцать тысяч в месяц. Это двести сорок тысяч в год. Чтобы накопить четыре с половиной миллиона, которые ты сегодня одним махом спустил, нам понадобится почти девятнадцать лет. Девятнадцать! Алинка школу закончит, пока мы на первый взнос наскребем. И это при условии, что цены не вырастут, никто не заболеет, и мы не будем покупать одежду. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не «отложил» покупку. Ты приговорил нас к пожизненной аренде в чужих стенах.
Павел дернул плечом, словно стряхивая невидимую тяжесть.
— Ты драматизируешь. Я найду подработку. Меня повысят.
— Тебя повысят? — Наталья горько рассмеялась, и этот звук больше напоминал кашель. — Ты три года сидишь на одной должности. А подработку ты возьмешь когда? По ночам? А кто будет помогать мне с ребенком? Ты и так приходишь и падаешь на диван, потому что «устал». А теперь ты будешь уходить в ремонт к Денису?
Упоминание ремонта снова заставило Павла напрячься. Он знал, что ступает на тонкий лед, но отступать было некуда — позади была его гордость и обещание, данное сыну.
— Да, буду помогать! — выпалил он, глядя на жену с вызовом. — Там голые стены. Парню спать не на чем. Я обещал ему, что к Новому году он въедет. Значит, нужно сделать электрику, положить пол, сантехнику поставить. Это мужская работа. Я не могу бросить дело на полпути.
Наталья смотрела на него, и пелена спадала с глаз окончательно. Перед ней сидел не партнер, не союзник. Перед ней сидел человек, который строил свое величие на руинах их семьи. Ему было плевать на то, что у Алины нет своей комнаты. Ему было важно, чтобы двадцатилетний Денис мог привести девушку в свежеотремонтированную ванную и сказать: «Это мой батя подогнал».
— Ты обещал ему ремонт к Новому году... — медленно произнесла она. — А ты помнишь, что ты обещал мне? Ты обещал, что этот Новый год мы встретим в своей квартире. Что мы поставим елку не на тумбочку в коридоре, а в гостиной. Ты украл у нас этот праздник, Паша. Ты украл у меня чувство безопасности.
— Хватит! — Павел ударил кулаком по столу так, что чайная ложка в пустой чашке звякнула. — Заладила: «украл, украл». Я отец! У меня двое детей. И я должен делить ресурсы. Денису сейчас нужнее. Алина маленькая, она перетопчется. Ей вообще все равно, где ползать — по паркету или по линолеуму. А Денис — личность. У него друзья, статус. Ему стыдно мать в гости позвать в ту дыру, где они живут.
— Ему стыдно? — прошептала Наталья, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного бешенства. — А тебе не стыдно, что твоя жена ходит в пуховике, у которого молния расходится? Тебе не стыдно, что мы покупаем продукты по красным ценникам? Нет, тебе нормально. Потому что мы для тебя — ресурс. Удобная функция. Я — чтобы борщ сварить и рубашки погладить, Алинка — чтобы перед друзьями похвастаться «вот, родили». А настоящая семья, перед которой ты хочешь выглядеть королем, — это там. С Денисом.
— Не смей так говорить! — лицо Павла налилось кровью. — Я вас люблю одинаково! Просто сейчас такой период. Сложный. Надо потерпеть. Ты же женщина, ты должна быть мудрой, поддерживать мужа, а не пилить его за каждый рубль. Ты ведешь себя как мелочная торговка! «Мои деньги, мои декретные...» Тьфу! Противно слушать.
— Противно? — Наталья шагнула к нему. — А мне не противно было, когда я отказывала себе в обезболивающем у стоматолога, чтобы сэкономить тысячу? Мне не противно было, когда я твои старые джинсы штопала, потому что новые мы «не можем себе позволить»? Я думала, мы команда. Я думала, мы строим общий дом. А оказалось, я просто спонсор твоего комплекса вины перед первой женой.
В этот момент из комнаты донесся плач. Алина проснулась. Звук был жалобным, требовательным, пронзающим насквозь. Павел поморщился, словно от зубной боли.
— Ну вот, разбудила. Иди, успокой. Невозможно же разговаривать под этот ор.
Наталья замерла. В этой фразе было всё. Всё отношение Павла к их настоящему. Ребенок для него был помехой, «ором», фоновым шумом, мешающим ему чувствовать себя великим благодетелем.
— Я пойду, — тихо сказала она. — Я пойду успокою дочь. Но запомни, Паша. Ты сейчас не просто деньги потратил. Ты купил квартиру Денису ценой нашей семьи. Ты думаешь, я проглочу это? Думаешь, поплачу и смирюсь, потому что мне идти некуда?
— А куда ты пойдешь? — Павел усмехнулся, и в этой усмешке сквозило такое самодовольное превосходство, что Наталье захотелось его ударить. — К маме в деревню? В глушь, где даже интернета нормального нет? Кому ты там нужна с прицепом? Попсихуешь и успокоишься. Мы семья. А в семье деньги общие, и решения принимает мужчина.
Он встал, потянулся, демонстрируя, что разговор окончен, и направился к холодильнику.
— Есть еще котлеты? А то макаронами не наелся. Нервы, знаешь ли, аппетит разжигают.
Наталья смотрела на его широкую спину, обтянутую домашней футболкой. Он был уверен в своей безнаказанности. Он был уверен, что она — никуда не денется. Что она — зависимая, слабая, привязанная к нему нуждой и ребенком. Он уже простил себя, оправдал и теперь просто хотел поесть.
Она молча развернулась и пошла в комнату к плачущей дочери. В голове, вместо хаоса и паники, вдруг наступила звенящая ясность. Арифметика выживания сошлась. В этом уравнении Павел был лишней переменной, которая только тянула ресурсы, не давая ничего взамен.
— Тише, маленькая, тише, — шептала она, поднимая дочь на руки. Теплое тельце прижалось к ней, всхлипывая. — Мама здесь. Мама всё решит. Мы не будем терпеть. Мы не будем ждать девятнадцать лет.
Она укачивала ребенка, глядя на шкаф, где лежали их вещи. Решение уже было принято. Оно было жестким, как бетонный пол в той самой квартире, которую купил её муж, и холодным, как ноябрьский ветер за окном. Но это было единственное верное решение.
Наталья вышла из темной спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Алина наконец уснула, всхлипнув во сне в последний раз. В кухне все так же горел желтый, тусклый свет, и пахло жареным луком. Павел сидел, уткнувшись в телефон, и дожевывал котлету, подбирая хлебной корочкой жир с тарелки. Он даже не обернулся, услышав шаги жены, — был уверен, что буря миновала, и «баба перебесилась».
— Чай будешь? — спросил он буднично, не отрываясь от экрана. — Или спать пойдем? Завтра рано вставать, мне еще на объект заехать надо перед офисом.
Наталья не ответила. Она подошла к раковине, открыла шкафчик под ней и достала рулон плотных черных пакетов для мусора. Резким движением оторвала один, встряхнула его, наполняя воздухом, и бросила на стол прямо поверх грязной тарелки Павла. Котлетный жир тут же оставил на полиэтилене сальный след.
— Эй, ты чего творишь? — Павел отпрянул, выронив хлеб. — Совсем кукуха поехала? Убери это!
— Собирайся, — голос Натальи был глухим и твердым, как удар молотка по гвоздю. — У тебя десять минут. Если не успеешь, остальное полетит в окно.
Павел медленно поднялся, его лицо начало наливаться дурной кровью. Он все еще не верил. Ему казалось, что это просто продолжение истерики, глупый спектакль, чтобы набить себе цену.
— Наташа, прекрати этот цирк. Я никуда не пойду. Это и мой дом тоже. Я плачу за аренду, я покупаю продукты. Ты забыла, кто здесь кормилец? Ты с голой жопой останешься, если я сейчас выйду за эту дверь. Чем ты за квартиру платить будешь? Пособиями?
Наталья шагнула к вешалке в коридоре. Она сдернула его куртку, шапку, шарф и швырнула их в сторону порога. Ботинки полетели следом, с грохотом ударившись о входную дверь.
— А я не буду платить, Паша. Я съеду. К маме, в общежитие, в подвал — плевать. Но жить с крысой, которая ворует у собственных детей, я не буду. Ты говоришь, ты кормилец? Ты накормил свое эго, а нас оставил голодными.
— Ты больная! — заорал Павел, хватая её за руку, когда она потянулась к полке с его джинсами. — Я купил квартиру сыну! Я сделал доброе дело! А ты ведешь себя как эгоистка!
Наталья вырвала руку. В её глазах не было ни страха, ни слез — только холодное, испепеляющее презрение. Она набрала в грудь воздуха, и слова вылетели из неё, как пули, каждое — точно в цель.
— Доброе дело?
— Не злое же!
— Мы живем в съемной однушке с грудным ребенком, а ты втайне купил квартиру своему взрослому сыну! Ему нужно встать на ноги?! А наша дочь должна спать в коридоре?! Ты украл наше будущее, чтобы купить прощение первой семьи! Убирайся к ним, пусть они тебя и кормят! — кричала жена на мужа, и в этом крике было столько боли, что даже соседи за стеной, обычно шумевшие телевизором, притихли.
Павел замер. Эти слова ударили его сильнее пощечины. Он вдруг увидел себя её глазами: не благородным рыцарем, а жалким, стареющим мужчиной, который пытается купить любовь старшего сына деньгами, украденными у младенца. Но признать это означало разрушить весь свой мир.
— Ах так? — прошипел он, судорожно хватая куртку с пола. — Ну и отлично. Ну и пожалуйста! Я уйду! Только потом не приползай ко мне, когда жрать нечего будет. Я Денису помог, и он меня не бросит. У меня теперь есть куда идти, поняла? У меня есть своя недвижимость!
— Твоя недвижимость — это голые бетонные стены без унитаза! — Наталья схватила пакет, в который успела смахнуть его белье и носки из комода, и швырнула ему в грудь. — Вот и вали туда! Спи на полу, укрывайся стяжкой! Пусть твой Денис тебе чай носит!
Павел, путаясь в рукавах куртки, пытался натянуть ботинки, не развязывая шнурков. Его трясло от злости и унижения. Он хотел сказать что-то обидное, что-то, что раздавило бы Наталью, но слова застревали в горле. Он схватил пакет, выпрямился и злорадно усмехнулся:
— Ты пожалеешь. Через неделю позвонишь, умолять будешь, чтобы я вернулся. А я подумаю. Я очень крепко подумаю, нужна ли мне такая истеричка.
— Вон! — Наталья распахнула входную дверь. Лестничная площадка пахла кошачьей мочой и сыростью.
Павел вывалился наружу, едва не споткнувшись о порог. Он ждал, что она сейчас опомнится, схватит его за рукав, заплачет. Но Наталья стояла в проеме, бледная, растрепанная, похожая на фурию.
— Ключи, — потребовала она, протянув ладонь.
— Что?
— Ключи от этой квартиры. Сюда ты больше не войдешь.
Павел, матерясь сквозь зубы, вытащил связку из кармана и швырнул их на пол к её ногам. Металл звякнул о плитку.
— Подавись!
Наталья подняла ключи, не сводя с него взгляда. Потом сделала шаг назад и с силой захлопнула дверь. Лязгнул замок. Один оборот, второй. Щелкнула задвижка.
Павел остался стоять в темном подъезде. В руках у него был мусорный пакет с трусами, на ногах — плохо зашнурованные ботинки. Тишина вокруг была оглушительной. Он медленно осознавал происходящее. Идти ему было некуда. В той квартире, которую он купил, действительно не было даже пола — только пыльный бетон. Денис жил с матерью, и там Павлу были совсем не рады. Бывшая жена при виде его на пороге с вещами просто спустит его с лестницы.
За дверью, которую он считал своим домом, послышались быстрые шаги, а потом звук передвигаемой мебели. Наталья баррикадировала вход.
Он достал телефон, чтобы позвонить сыну. «Денис, привет. Я тут... с отцом поссорился. Можно у тебя перекантоваться в новой хате? Там хоть тепло?» — прокрутил он в голове фразу и понял, как жалко это звучит. Он посмотрел на экран. 23:15. Денис наверняка где-то в клубе, тратит деньги, которые папа дал «на ремонт».
Павел прислонился спиной к холодной стене подъезда и сполз вниз, на грязные ступени. Величие «отца-благодетеля» испарилось, оставив после себя только запах кошачьей мочи и осознание, что он только что своими руками уничтожил единственное место, где его ждали с ужином…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ