Я закрыла старый, потертый на углах чемодан. Щелчок молнии прозвучал в оглушительной тишине квартиры как выстрел. Точнее, это была его квартира. Просторная, с дизайнерским ремонтом в холодных серых тонах, где мне всегда не хватало воздуха. Игорь говорил, что серый — цвет статуса, цвет спокойствия. Но я задыхалась в этом спокойствии уже пятый год.
Чемодан был куплен еще в студенчестве, когда мы только начинали встречаться. Я помнила тот день: солнечный, ветреный, мы забежали в первый попавшийся магазин, и Игорь сказал: «Бери этот, оранжевый. Веселый». Тогда ему нравилось, что я веселая. Потом, год за годом, он мягко, но настойчиво убеждал меня, что веселость — это несерьезно, что для женщины главное — сдержанность и умение создать фон для его успеха. Чемодан остался. Он был единственной яркой вещью в этой квартире. И сейчас, когда я возилась с заевшей молнией, он казался мне якорем, за который я цеплялась, чтобы не утонуть в собственной решимости.
Молния заела ровно посередине. Я дернула сильнее, потом еще раз, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы. За спиной раздался звон — Игорь помешивал лед в своем неизменном стакане с виски. Этот звук всегда меня раздражал, но раньше я убеждала себя, что это мелочи, что я придираюсь. Сейчас же каждый звон льда о толстое стекло отдавался в висках глухой болью.
— Может, помочь? — голос у него был ровный, без тени участия. Он не предлагал помощь — он насмехался. Он знал, что молния заедает, потому что ручку когда-то оторвал он сам в приступе ревности, швырнув чемодан в стену. Потом извинялся, дарил цветы, клялся, что больше не повторится. Чемодан мы так и не починили. «Купим новый», — сказал он тогда. Не купили.
— Справлюсь, — ответила я сквозь зубы и дернула молнию с такой силой, что едва не сорвала ноготь. Щелчок — и чемодан закрылся.
Я выпрямилась и только сейчас почувствовала, как сильно дрожат колени. В комнате было тепло, даже жарко — Игорь любил, когда батареи работали на полную, — но меня бил озноб. Я накинула пальто прямо поверх домашнего платья. Пусть. Потом разберусь. Главное — выйти.
Он стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Дорогой костюм, безупречная осанка, на губах — та самая снисходительная полуулыбка, которую я когда-то принимала за уверенность. Теперь я видела в ней только пустоту и желание властвовать. Стакан с виски он держал в правой руке, левую небрежно засунул в карман брюк. Идеальная картинка. Живой журнал.
— Ну что ж, — протянул он, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Давай, иди. Поиграй в самостоятельную женщину. Снимешь каморку где-нибудь на окраине, будешь считать копейки до зарплаты. Красивая история для инстаграма: «Я сильная, я справлюсь».
Я молча наматывала шарф. Руки дрожали так, что концы шарфа выскальзывали из пальцев. Я боялась поднять глаза, боялась, что он увидит в них слезы. Я дала себе слово, что не заплачу при нем. Ни за что.
— Ты хоть понимаешь, что выбрасываешь? — он сделал глоток, не сводя с меня глаз. — Квартиру в центре, стабильность, нормальную жизнь. Ради чего? Ради того, чтобы рисовать цветочки?
Я наконец справилась с шарфом и взялась за ручку чемодана. Чемодан был тяжелым. Я запихала в него почти все свои вещи, побросала как попало. Книги по дизайну, которые он называл макулатурой, свои старые джинсы, в которых он запрещал ходить («Ты женщина, носи платья»), несколько горшков с кактусами, которые тайком держала на кухне за шторами. Кактусы выживали там, где задыхалась я.
Я сделала шаг к двери. Потом второй. Спина горела под его взглядом.
— Аня.
Я остановилась, но не обернулась.
— Я серьезно сейчас говорю, — в его голосе впервые проскользнуло что-то живое. Не забота, нет. Скорее раздражение от того, что сценарий пошел не по плану. — Ты подумай. Выйдешь за порог — обратного пути не будет. Я не буду тебя возвращать. Унижаться не стану.
— Я и не прошу, — тихо ответила я, глядя на дверную ручку.
Секундная пауза. А потом в тишине квартиры гулко разнеслось:
— Дура.
Я дернула ручку двери. Шагнула на лестничную клетку.
И в этот момент, когда я уже почти закрывала за собой дверь, он крикнул вдогонку. Крикнул то, что, наверное, готовил заранее, репетировал перед зеркалом, уверенный в своей правоте:
— Еще локти кусать будешь! И проситься обратно! Месяц не пройдет — приползешь! Кому ты нужна со своими фантазиями?
Дверь захлопнулась. Звук удара тяжелой металлической двери прозвучал глухо, но в ушах все еще стоял его голос: «Приползешь, приползешь, приползешь...»
Я стояла на лестничной клетке одна. Чемодан стоял рядом, чуть завалившись набок из-за оторванного колесика. В подъезде было холодно, пахло чужими обедами и сыростью. Лифт где-то наверху протяжно загудел.
И тут меня накрыло.
Не облегчение, не радость освобождения. Нет. Дикий, леденящий ужас. Тошнота подкатила к горлу. Я прижалась лбом к холодной стене, покрытой дешевой краской, и зажмурилась.
«Что я наделала? Где я буду спать сегодня? У меня есть три тысячи в кошельке и карта, на которой почти ноль. Кому я нужна? Он прав. Он всегда прав».
Я сжалась в комок, пытаясь унять дрожь. В голове крутились картинки: уютное кресло, в котором я сидела вечерами, теплый плед, холодильник, всегда полный еды, его плечо, к которому можно было приткнуться, если пересилить себя и забыть про обиду.
Я достала телефон. Палец сам потянулся к его имени в списке контактов. Одно движение — и я скажу, что погорячилась, что вернусь, что мне страшно. Он примет. Он всегда принимал назад. Потому что знал: я никуда не денусь.
Палец завис над экраном.
И вдруг я вспомнила не его слова, не его лицо. Я вспомнила свои руки. Как они дрожали, когда я застегивала чемодан. Как они сжимались в кулаки каждый раз, когда он говорил: «Твоя задача — быть красивой». Как они гладили поцарапанный угол чемодана — единственную яркую вещь в серой квартире.
Я убрала телефон в карман.
Лифт наконец приехал, двери с лязгом разъехались. Я втащила чемодан внутрь, нажала кнопку первого этажа. Кабина дернулась и поползла вниз.
На первом этаже я вышла в промозглый декабрьский вечер. Моросил дождь вперемешку с мокрым снегом. Фонари светили тускло, желто. Я потащила чемодан к остановке, проваливаясь каблуками в лужи.
Чемодан прыгал по плитам, колесо жалобно скрипело. Я не знала, куда еду. У меня не было плана. Было только одно — я не приползу. Я не знала, как выживу, но я не приползу.
И от этого понимания внутри, там, где только что клубился ледяной ужас, вдруг стало горячо. Больно, страшно, но горячо.
Квартира встретила меня запахом сырости и холодом. Хозяйка, суетливая женщина в пуховом платке, сунула мне ключи еще в подъезде, торопилась к внукам и только на ходу бросила:
— Там счетчики в коридоре, не накрути лишнего, батареи не вздумай крутить — лопнут, вода только холодная, горячую на плите грей. В общем, не капризничай, девушка, за такие деньги это просто рай.
Дверь за ней захлопнулась, и я осталась одна в этом раю.
Комната была крошечная, с одним окном, выходящим на стену соседнего дома. Старый диван с продавленным сиденьем, шаткий платяной шкаф, табуретка и тумбочка, на которой сиротливо стоял пустой чайник. Обои в мелкий цветочек когда-то были бежевыми, а теперь пожелтели и пузырились в углах.
Я опустила чемодан на пол и села прямо на него, потому что сесть было больше не на что. Пальто, мокрое от снега с дождем, отяжелело и тянуло плечи вниз. Я стянула его, бросила на диван и только тогда заметила, что все еще в домашнем платье — легком, шелковом, совсем не для декабря. В спешке я даже не подумала переодеться.
В чемодане, конечно, были теплые вещи. Но чтобы достать их, нужно было открыть чемодан, разобрать вещи, найти место в шкафу. А на это не было сил. Совсем.
Я так и сидела на чемодане, глядя в одну точку на обоях, пока за окном не стемнело окончательно. Потом встала, налила в чайник воды из-под крана, включила его в розетку. Чайник зашумел, загремел крышкой, и этот звук показался мне оглушительным в мертвой тишине комнаты.
Достала из сумки остатки бутерброда, который купила утром в метро, съела, не чувствуя вкуса. Выпила горячей воды — чай я забыла купить. Потом легла на диван, прямо в платье, свернулась калачиком и провалилась в черную пустоту без снов.
Утром я проснулась от холода. Батарея действительно еле грела, а одеяла в квартире не было. Я натянула на себя пальто, полежала еще немного, слушая, как за стеной гремят посудой соседи, как на улице сигналят машины, как где-то далеко играет музыка.
Потом встала и пошла на работу.
Дальше потянулись дни. Серые, одинаковые, как тот самый цвет, которым Игорь красил стены своей квартиры. Я вставала в шесть, потому что ехать до офиса нужно было через полгорода. Плеер сломали еще в прошлой жизни, но я не жалела — в вагоне метро было так шумно, что музыку все равно не слышно. Я просто стояла, вцепившись в поручень, и смотрела в темное стекло тоннеля.
В офисе было тепло. Это единственное, за что я была благодарна своей работе. Я сидела в углу бухгалтерии, сводила бесконечные таблицы, вбивала цифры в программы, отвечала на звонки. Начальница, грузная женщина с перманентно недовольным лицом, изредка бросала в мою сторону:
— Соболева, шевелись быстрее, клиенты ждут.
Я кивала и продолжала щелкать клавишами.
Вечером — снова метро, снова давка, снова холодный подъезд и пустая комната. Я научилась экономить на всем. Заваривала пакетик чая два раза, крупу покупала только самую дешевую, на ужин часто были просто макароны с солью. Макароны по акции — три пачки по цене двух. Я брала сразу шесть.
Игорь как в воду глядел. Денег едва хватало на аренду и проездной. Я перестала красить губы, потому что помада закончилась, а новую купить было не на что. Волосы собирала в пучок, потому что на мастера тоже не было денег. В зеркале напротив выхода из метро я видела чужую уставшую женщину с потухшим взглядом.
Иногда я ловила себя на том, что разговариваю вслух. Чаще всего — с кактусами. Я привезла их в картонной коробке, поставила на подоконник. Они были единственными живыми существами в этой комнате, не считая меня.
— Ну что, ребята, — шептала я, поливая их водой из-под крана. — Доживем как-нибудь.
Особенно тяжело было по ночам. Днем я как-то держалась: работа отвлекала, дорога выматывала, быт загружал голову мелочами. А ночью наступала тишина, и в этой тишине начинал звучать его голос.
«Приползешь».
Я лежала на скрипучем диване, смотрела в темный потолок и считала дни. Прошла неделя. Вторая. Третья.
Телефон лежал на тумбочке. Я знала его номер наизусть, хотя стерла его из памяти сразу после ухода. Стоило закрыть глаза — и пальцы сами вспоминали движение, нужное, чтобы набрать знакомые цифры.
Однажды, в конце третьей недели, я не выдержала. Была суббота, за окном лил противный декабрьский дождь, в комнате было так холодно, что я сидела в пальто и обматывала ноги пледом, купленным за двести рублей в переходе. Плед кололся и пах краской, но это было лучше, чем ничего.
Я взяла телефон. Разблокировала экран. Открыла клавиатуру для набора номера.
И замерла.
Перед глазами встало не лицо Игоря. Нет. Перед глазами встали мои собственные руки. Руки, которые он целовал при встрече, но которые тут же одергивал, стоило мне взяться за книгу по дизайну. Руки, которые гладили корешок альбома с фотографиями садов, который он выбросил в мусоропровод, сказав: «Пыль собирает».
— Твоя задача — быть красивой, — прошептала я вслух, глядя на экран телефона. — И создавать уют.
Я сбросила вызов, даже не набрав номер. Положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть.
И заплакала.
Впервые за эти три недели. Не от жалости к себе, нет. От злости. На него — за то, что сделал меня такой. На себя — за то, что позволила.
Я плакала и не могла остановиться, пока в дверь не постучали соседи — попросить соль. Пришлось умыться ледяной водой из-под крана и делать вид, что все в порядке.
А ближе к Новому году случилось то, что перевернуло все.
На работе выдали премию. Небольшую, но для меня — целое состояние. Три тысячи рублей сверх зарплаты. Я сжимала конверт в руках и думала: купить нормальную еду? Оплатить сразу два месяца, чтобы немного выдохнуть? Или, может, все-таки сходить к мастеру, подстричься, чтобы в зеркало не было страшно смотреть?
Я шла домой через центр, там, где к празднику уже нарядили витрины. Гирлянды, огни, искусственные елки в горшках. Люди спешили с пакетами, полными подарков. Семейные пары держались за руки. Девушки смеялись, прижимаясь к плечам мужчин.
Я смотрела на них и чувствовала себя призраком.
На углу, возле перехода, был маленький цветочный магазин. Не пафосный, а простой, с вынесенными на улицу ведрами с хризантемами и розами. Я почти прошла мимо, но краем глаза заметила движение.
Продавщица, полная женщина в фартуке, выносила из магазина горшок с растением и ставила его на крыльцо, прямо на снег. Рядом с горшком появилась табличка, нарисованная от руки: «Уценка».
Я остановилась.
В горшке росла гортензия. Вернее, когда-то росла. Сейчас это был жалкий кустик с поникшими, пожухлыми листьями, почти сухими. Земля в горшке потрескалась, цветок явно никто не поливал. Он умирал.
— Забирайте за полцены, — сказала продавщица, заметив мой взгляд. — Все равно выбрасывать. Засох совсем. Если хотите, конечно. Может, оживет, может, нет. У кого руки легкие — иногда оживают.
Я смотрела на гортензию и видела себя. Ту, что стояла сейчас в старом пальто, с потухшими глазами, с руками, которые три недели назад дрожали от страха. Тоже почти засохла. Тоже никому не нужна. Тоже — уценка.
— Сколько? — спросила я.
Продавщица назвала цену. Смешную. Копейки.
Я отдала ей триста рублей, взяла горшок в руки и понесла домой. Люди оглядывались, потому что горшок был тяжелым, а я несла его, прижимая к груди, как ребенка.
Дома я поставила гортензию на подоконник, рядом с кактусами. Сняла пальто, заварила чай и долго смотрела на нее.
— Ну что, — сказала я тихо. — Выживем?
Она не ответила.
Следующие три недели я ухаживала за этим цветком как за самым дорогим существом на свете. Пересадила в другой горшок, купила нормальную землю, удобрения, хотя пришлось снова экономить на еде. Обрезала сухие ветки, опрыскивала листья, разговаривала с ней по вечерам.
Это стало моим ритуалом. Я возвращалась с работы, грела ужин, садилась на табуретку у окна и рассказывала гортензии все. Про Игоря, про то, как мне страшно, про то, что я не знаю, что будет дальше. Про то, что силы заканчиваются.
— Ты держись, — шептала я, проводя пальцем по шершавому стеблю. — И я буду держаться.
А потом случилось это.
Была середина января. За окнами все еще висела серая муть, снег то таял, то замерзал снова. Я вернулась с работы поздно, уставшая, злая. Хотелось лечь и не вставать.
Я включила свет в комнате, повесила пальто, подошла к окну, чтобы полить цветы.
И замерла.
На гортензии, там, где еще вчера была только сухая коричневая ветка, проклюнулся маленький, ярко-зеленый лист. Крошечный, с ноготь, но живой, настоящий, тянущийся к свету.
У меня перехватило дыхание.
Я опустилась на табуретку, не в силах отвести взгляд от этого листа. И вдруг поняла: если этот цветок смог выжить, если он нашел силы пробиться сквозь сухость и смерть, значит, могу и я.
Значит, все не зря.
Я сидела в темноте, смотрела на зеленый лист и улыбалась. Впервые за долгое время — по-настоящему.
На следующий день я пришла на работу, зашла в кабинет начальницы и сказала:
— Мне нужен аванс.
Она удивилась, но денег дала.
А вечером я сидела за ноутбуком и с замиранием сердца листала страницы с онлайн-курсами по флористике. Нашла один — базовый, недорогой, с возможностью учиться по вечерам.
Пальцы дрожали, когда я вводила данные карты и нажимала кнопку оплаты.
Деньги ушли. Пути назад не было.
Я закрыла ноутбук, подошла к окну, погладила тот самый зеленый лист и сказала:
— Теперь мы обе будем расти.
Три месяца пролетели как один день. Вернее, как одна бесконечная ночь, потому что спать приходилось урывками.
Днем я сидела в офисе, щелкала клавишами, отвечала на звонки и изо всех сил старалась не думать о том, что ждет меня вечером. А вечером начиналась настоящая жизнь.
Я возвращалась домой, быстро глотала остывший суп из кастрюли, которую варила на три дня вперед, и садилась за ноутбук. Курс по флористике оказался сложнее, чем я думала. Нужно было не просто смотреть видео, а запоминать названия растений, латынь, хотя я зареклась использовать иностранные слова, но латынь была везде. Приходилось учить. Я писала шпаргалки и расклеивала их по стенам: «Аспидистра — выживает в тени», «Фикус Бенджамина — боится сквозняков», «Эустома — капризная, как...» Тут я задумывалась и писала: «как я в прошлой жизни».
Квартирка моя потихоньку превращалась в джунгли. Сначала я покупала растения только для учебы — самые дешевые, уцененные, больные. Я лечила их, пересаживала, подрезала, и они отзывались. Они росли. Потом места на подоконнике перестало хватать, и я приспособила старую табуретку, потом подоконник соседнего окна в коридоре, потом хозяйка, заглянувшая проверить счетчики, охнула и спросила:
— Ты что тут, оранжерею открываешь? За цветы платить будешь отдельно?
— Они не жгут свет, — робко возразила я.
— Ладно, расти, — махнула рукой хозяйка. — Лишь бы не воняло.
Не пахло. Пахло землей, влажной корой и еще чем-то свежим, живым, отчего у меня каждый раз щемило сердце.
В конце марта я впервые решилась. На работе у коллеги был день рождения, и я вместо того чтобы скинуться на очередной бесполезный подарок, предложила:
— Давай я тебе букет соберу. Сама.
Коллега посмотрела с сомнением. Я была для нее просто тихой бухгалтершей из угла, которая всегда молчит и странно пахнет землей после обеда.
— Ну, давай, — согласилась она скорее из вежливости.
В субботу я поехала на оптовый рынок. Это был отдельный мир: огромные ангары, запах сырости и зелени, мужики в телогрейках, таскающие ящики с розами, женщины с наколотыми на пальцы шипами, гомон, мат, смех. Я бродила между рядами, трогала лепестки, принюхивалась, вспоминала лекции. Купила тюльпанов, немного зелени, веточку эвкалипта, которого у нас называли просто «пахучая трава».
Дома собирала букет часа три. Перевязывала, перекладывала, снова резала стебли под углом, как учили. В итоге получилось нечто, от чего у меня самой перехватило дыхание. Нежные тюльпаны, прикрытые веточками эвкалипта, и в центре — один крупный бутон неизвестной мне лилии, которую я купила на спор, просто потому что понравилась.
В понедельник я принесла букет в офис. Коллега ахнула.
— Это ты сама? Сама? Ань, ты где такие научилась делать?
Я пожала плечами и спрятала улыбку в воротник свитера.
Через неделю у нее была другая коллега с вопросом: «А мне сделаешь? Я заплачу». Я назвала цену ниже магазинной, но выше своих затрат. Клиентка согласилась.
Так пошло. Сначала коллеги, потом их знакомые, потом знакомые знакомых. Я завела страницу в сети, куда выкладывала фотографии. Название придумала не сразу. Перебирала варианты, пока не наткнулась на гортензию на подоконнике. Она к тому времени разрослась, дала новые побеги и даже собиралась цвести. Я сфотографировала ее и подписала: «Свободная флора».
Почему свободная? Потому что эти цветы не стояли в вазах в качестве декорации. Они жили. И я тоже начала жить.
К лету заказов стало столько, что я перестала успевать. Приходила с работы, делала заказы до двух ночи, спала четыре часа и снова на работу. В офисе я клевала носом, ошибалась в цифрах, начальница делала замечания.
— Соболева, ты где вообще? Ты на работе или где? Если тебе что-то мешает работать, ты скажи, мы подумаем, нужна ли ты нам.
Я молчала и вжимала голову в плечи.
А в августе случился провал. Я взяла заказ на свадьбу. Самый крупный за всю мою практику. Букет невесты, бутоньерки, оформление арки. Денег обещали много. Я закупила пионы — самые дорогие, самые красивые, привезла их за три дня, поставила в воду по всем правилам.
А они не раскрылись.
Утром в день свадьбы я пришла в мастерскую (так я называла свою комнату, заставленную цветами) и увидела их. Зеленые плотные бутоны, ни одного лепестка наружу. Я пробовала всё: теплую воду, холодную воду, массаж бутонов, как учили на курсах. Бесполезно. Они стояли мертвыми.
Я позвонила невесте. Голос дрожал.
— Вы знаете, там такая ситуация с пионами... Они немного задерживаются... Я могу предложить розы, очень красивые...
— Какие розы? — закричала невеста в трубку. — Я хочу пионы! У меня всё подобрано в цвет!
Я рыдала полчаса, сидя на полу среди нераскрывшихся цветов. Потом вытерла слезы, собрала остатки денег и побежала на рынок искать пионы у перекупщиков. Нашла, отдала втридорога, собрала букет за час до выезда. Невеста осталась довольна, но мой заработок ушел в ноль. А главное — я впервые столкнулась с тем, что я не волшебник. Я просто человек, который учится.
Ночью после свадьбы я сидела и думала: зачем мне это? Легче было жить с Игорем, не знать проблем, не рыдать над пионами. Я взяла телефон. Вбила его номер, который помнила наизусть, хотя стерла из памяти. Посмотрела на экран.
И вдруг представила, как наберу, и что скажу? «Игорь, у меня пионы не раскрылись, забери меня обратно»?
Я засмеялась. Сквозь слезы, но засмеялась. Убрала телефон и пошла поливать гортензию.
Осенью я поняла, что больше не могу совмещать. Работа душила. Я приползала в офис, механически делала дела и только и ждала вечера, чтобы уйти к своим цветам. Начальница это видела и наседала все сильнее.
В октябре я написала заявление.
Я шла по коридору с листом бумаги в руках и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Начальница прочитала, подняла на меня глаза и скривилась.
— Соболева, ты с ума сошла? Куда ты пойдешь? Кому ты нужна с этими вениками? Тут хоть стабильность, пенсия, коллектив. А там что? С голоду подохнешь.
— Подохну, значит подохну, — ответила я и положила заявление на стол.
Она подписала не глядя.
Последний рабочий день был странным. Коллеги жали руку, говорили: «Держись», «Заходи», «Если что — возвращайся». Я кивала и улыбалась. А внутри было пусто и страшно.
Вечером я пришла домой, села на пол среди горшков и сказала вслух:
— Ну всё, девки. Теперь мы только друг у друга.
Цветы молчали. Но мне показалось, что они одобряют.
Дальше завертелось. Я вставала в пять утра, чтобы успеть на оптовый рынок до того, как разберут лучшие цветы. Торговалась с продавцами, училась выбирать свежие, ругалась с таксистами, которые не хотели везти коробки. Моя комната превратилась в производственный цех. Хозяйка сначала ворчала, потом махнула рукой, а потом и сама попросила букет для внучки на первое сентября.
Я жила цветами. Я дышала ими. Я перестала считать деньги, потому что их все равно не хватало, но почему-то это перестало пугать. Я знала, что если буду работать, они появятся.
Тот день ничем не отличался от других. Раннее мартовское утро, на улицах еще лежит снег, но уже чувствуется весна. Я приехала на базу за тюльпанами. У меня был большой заказ — корпоратив в какой-то фирме, сорок букетов. Я набрала три тяжеленные коробки, кое-как перевязала их веревкой и попыталась дотащить до выхода.
Колесики у тележки, которую я одолжила у грузчиков, постоянно застревали в ледяных колеях. Я дергала, тянула, коробки кренились, одна чуть не упала. Я поймала ее коленом, но едва устояла на ногах. Вокруг сновали люди, никто не обращал внимания.
— Девушка, давайте помогу, иначе вы сейчас грохнетесь вместе со всей этой красотой.
Я обернулась. Рядом стоял мужчина в темном пальто, с объемным шарфом, намотанным до подбородка. Из-под шарфа торчала легкая небритость, а глаза — умные, спокойные, с лукавинкой — смотрели на меня с улыбкой.
— Спасибо, я сама, — дернулась я по привычке.
— Я не сомневаюсь, что вы можете сама, — мягко сказал он и, не дожидаясь разрешения, взялся за самую большую коробку. — Но иногда позволять себе помогать — это тоже искусство.
Мы пошли к выходу. Он нес коробку легко, будто она ничего не весила. Я семенила рядом с тележкой.
— Вы, наверное, флорист? — спросил он. — С утра пораньше за цветами — или флорист, или очень влюбленный человек.
— Флорист, — ответила я и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. — А вы?
— Я архитектор, — он кивнул в сторону машины, припаркованной у ворот. — Тоже за растениями. Только для интерьеров. Заказчик хочет живую стену в ресторане, вот приехал выбирать, что приживется без солнца.
Мы дошли до такси. Он аккуратно поставил коробку в багажник, помог загрузить остальные.
— Спасибо большое, — я протянула руку. — Меня Аня зовут.
— Максим, — он пожал мою ладонь. Рука у него была теплая и сухая, несмотря на мороз.
Я села в машину, и такси тронулось. В зеркало заднего вида я видела, как он стоит у своей машины и смотрит вслед. Потом отвернулась и стала думать о заказе.
Вечером, когда я разбирала почту, в моей странице пришло сообщение от незнакомого аккаунта.
«Анна, добрый день. Это Максим, архитектор. Мы встретились сегодня утром на базе. Если вам когда-нибудь понадобится помощь с крупными растениями для интерьеров или просто совет, обращайтесь. Вы показались мне человеком, который любит свое дело. А такие люди сейчас редкость. Максим».
Я перечитала сообщение три раза. Потом посмотрела на гортензию на подоконнике. Она цвела. Крупные белые шапки покачивались от сквозняка.
Я нажала кнопку «Ответить».
Год с небольшим пролетел как одно мгновение. Я часто ловила себя на мысли, что если бы мне сказали об этом тогда, в той холодной съемной комнате с засохшей гортензией на подоконнике, я бы не поверила. Не поверила, что можно столько всего изменить. Не поверила, что можно стать другой.
Моя студия теперь находилась в светлом помещении с огромными окнами на первом этаже старого дома в центре. Я нашла его случайно, когда искала склад для цветов, а нашла бывшую мастерскую художника. Хозяин, пожилой мужчина, долго смотрел на мои фотографии в телефоне, а потом сказал:
— Цветы — это те же краски. Сдаю.
Мы с Максимом сами красили стены, белили потолок, таскали стеллажи. Он приходил после работы, снимал свое неизменное пальто, закатывал рукава и молча брался за дело. Мы могли не разговаривать часами, но мне было хорошо просто от того, что он рядом.
Отношения наши складывались удивительно легко. Никаких сцен, никаких проверок, никакого «ты должна». Он мог позвонить и спросить:
— Ты ела сегодня?
Я могла не ответить на сообщение, потому что зашивалась с заказами, и он не обижался. Мы встречались, когда получалось, гуляли по городу, пили кофе в маленьких кофейнях, говорили о растениях, о его проектах, о моих планах. Он никогда не спрашивал о прошлом, и я была благодарна. Иногда мне казалось, что он чувствует, что там было больно, и просто ждет, когда я расскажу сама.
Я не рассказывала. Пока не рассказывала.
К декабрю у меня работали три помощницы. Самую толковую, Дашу, я взяла еще летом, и теперь она фактически была моей правой рукой. Девчонка с двумя высшими образованиями, которая бросила карьеру экономиста ради цветов, — я ее понимала как никто другой.
В начале декабря позвонили из престижного отеля в центре. Того самого, где каждый год проходила новогодняя вечеринка крупного холдинга. Меня рекомендовал кто-то из прошлых клиентов, и теперь они предлагали тендер. Огромный банкетный зал, бюджет, от которого у меня перехватило дыхание, и полная свобода творчества.
— Вы можете предложить концепцию, — сказала девушка из отдела мероприятий. — Если понравится — работа ваша.
Я не спала три ночи. Рисовала эскизы, подбирала растения, считала, пересчитывала. Максим приносил мне еду и молча уходил, чтобы не мешать. На четвертый день я отправила концепцию. Через неделю позвонили:
— Приезжайте, подписывать договор.
Теперь, в середине декабря, я стояла посреди этого самого зала и смотрела, как моя команда монтирует подвесные композиции. Это было грандиозно. Под высоким потолком парили огромные конструкции из живой хвои, амариллисов и стеклянных шаров. В центре зала возвышалась восьмиметровая ель, которую мы украшали живыми цветами — эквадорскими розами, кремовыми и бордовыми. Пахло так, что кружилась голова.
— Аня, у нас проблема с подсветкой во второй зоне, — Даша подбежала ко мне с рацией в руке. Тонкая, быстрая, в джинсах и толстовке с логотипом нашей студии. — Электрики говорят, проводка не выдержит, надо перекладывать.
— Иду, — я развернулась на каблуках и чуть не столкнулась с официантом, который нес поднос с бокалами.
Я почти бежала к сцене, просматривая на ходу чертеж в планшете, прикидывая варианты, как перенести свет, чтобы не потерять эффект. В зале было шумно: рабочие монтировали сцену, официанты накрывали фуршетные столы, техники настраивали звук. Предновогодняя суматоха, обычная для таких мероприятий.
И вдруг я остановилась как вкопанная.
Возле барной стойки стоял мужчина. Сначала я увидела только спину — дорогое пальто, аккуратная стрижка, знакомая осанка. Сердце дернулось, но я еще успела подумать: мало ли, просто похож.
Потом он повернулся.
Это был Игорь.
Он стоял с бокалом виски в руке — том самом, из толстого стекла, со льдом. Смотрел на сцену и о чем-то говорил с мужчиной в костюме. Лицо у него было уставшее, осунувшееся. Под глазами залегли глубокие тени, в уголках губ — горькие складки, которых я раньше не замечала. Он постарел. Сильно постарел за этот год.
Я замерла на месте. Старый рефлекс — страх, трепет, желание спрятаться — дернулся где-то в груди. Но только дернулся и затих. Я сделала глубокий вдох и поняла: внутри пусто. Совершенно, абсолютно пусто. Ни боли, ни обиды, ни даже злости. Он был для меня чужим человеком. Просто мужчина у барной стойки.
Я уже собиралась пройти мимо — у меня правда не было времени, свет во второй зоне горел красным на моем планшете, — но в этот момент он повернул голову.
Наши взгляды встретились.
Сначала на его лице отразилось непонимание. Потом — узнавание. И следом — такое сильное, такое явное потрясение, что он даже опустил бокал на стойку, будто рука перестала его держать. Он шагнул ко мне. Потом еще шаг.
Я не убежала. Я стояла ровно, держа в руках планшет, и спокойно смотрела, как он приближается. Мимо прошла Даша, бросила удивленный взгляд, но я мотнула головой — иди, я сама.
— Аня?.. — голос у него дрогнул. Он остановился в двух шагах и окинул меня взглядом. Я знала, как выгляжу. В джинсах, белой рубашке, удобных кроссовках — на каблуках по залу не набегаешься. Волосы убраны в небрежный пучок, на лице ни грамма макияжа, кроме легкого блеска для губ. Но осанка — та самая, которую я натренировала за этот год. Осанка человека, который сам решает, как ему жить.
— Здравствуй, Игорь, — сказала я ровно. Без улыбки, без напряжения. Просто констатация факта.
— Ты... — он обвел глазами зал, сцену, подвесные композиции под потолком, коробки с розами у елки. — Ты здесь работаешь? В обслуге?
Я чуть не рассмеялась. Это было так в его духе. Он просто не мог представить меня кем-то другим. Кем-то большим, чем приложение к его успеху.
— Я руководитель студии дизайна, которая оформляет этот вечер, — сказала я спокойно. — Мы выиграли тендер на новогоднее оформление. Так что нет, не в обслуге.
Он моргнул. Видимо, информация укладывалась в голове с трудом.
— Подожди... та самая студия? «Свободная флора»? Я видел ваш проект в журнале... Это ты?
Я кивнула. Молча. Не потому, что хотела его унизить. Просто не видела смысла в разговоре.
— Ань... — он сделал еще шаг, и я почувствовала запах виски. Сильный. Похоже, он пил здесь не первый час. — Я даже не знал... Ты так изменилась. Ты выглядишь... потрясающе.
— Спасибо, — сухо ответила я. — Игорь, извини, у меня правда мало времени. Меня ждут.
Я развернулась, чтобы уйти, но он вдруг схватил меня за руку. Выше локтя, пальцы сжались сильно, почти больно.
— Подожди. Пожалуйста. Дай мне пять минут.
Я посмотрела на его руку. Потом ему в глаза. Он отпустил.
— Пожалуйста, — повторил он тише. — Я не прошу много. Просто поговорить.
Я вздохнула. Где-то на втором этаже мигнул свет — Даша уже разбиралась с электриками, наверное. У меня было несколько минут.
— Говори, — разрешила я.
Он провел рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. Вблизи он выглядел еще хуже. Дорогой костюм сидел мешковато, будто он похудел. Глаза покрасневшие, взгляд бегающий.
— Ты ушла, и я... я думал, ты вернешься. Честно. Я был уверен. А ты не вернулась. И сначала я злился, думал, ну и черт с тобой. А потом... Ань, я не знаю, как это объяснить. Я вдруг понял, что дома пусто. Понимаешь? Совсем пусто. Я приходил, а там никого. И некому было даже чай налить. Я сам себе чай наливал и сидел один.
Он говорил сбивчиво, глотая слова. Я слушала молча.
— Я встречался с другими. С разными. Но они все... не то. Они все хотели чего-то. Денег, подарков, внимания. А ты... ты просто была. И я этого не ценил. Я был дурак, Ань. Полный дурак.
Он замолчал, глядя на меня с надеждой. Я смотрела на него и чувствовала только легкую, почти брезгливую жалость. Как к больному животному.
— Я скучал, — добавил он тихо. — Правда. А когда увидел тебя сейчас... ты такая... Давай начнем сначала? Я все исправлю. Честно. Хочешь, я профинансирую твою студию? Куплю помещение побольше, найму людей. Только вернись.
Я слушала и не верила своим ушам. Он предлагал мне деньги. Он снова пытался купить меня. Как покупал платья, сумочки, поездки. Он не видел разницы. Для него любовь — это сделка.
— Игорь, — сказала я тихо, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо официантов. — Ты помнишь, что ты крикнул мне вслед, когда я уходила?
Он отвел глаза.
— Помнишь? — повторила я.
— Помню, — выдавил он.
— Что именно?
Он молчал. Я сказала сама, спокойно, без злости:
— Ты сказал: «Еще локти кусать будешь и проситься обратно». Помнишь?
— Это я сгоряча, — забормотал он. — Я не хотел...
— Хотел, — перебила я. — Ты хотел меня напугать. Ты хотел, чтобы я осталась. Но я ушла. И знаешь что? Я ни разу не кусала локти. Ни разу. Было трудно, было страшно, я считала копейки и ела макароны по акции. Я плакала по ночам и чуть не набрала тебя тысячу раз. Но я ни разу, слышишь, ни разу не пожалела, что ушла.
Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то странное. Кажется, впервые в жизни он не знал, что сказать.
— Ты изменился? — спросила я. — Ты правда стал другим?
— Да, — выдохнул он с надеждой. — Честно. Я многое понял.
— И что же ты понял?
— Я понял, что ты мне нужна.
Я покачала головой.
— Нет, Игорь. Ты понял, что тебе нужна не я. Тебе нужно, чтобы кто-то был рядом, когда ты приходишь домой. Тебе нужен кто-то, кто будет тебя ждать, заботиться, слушать. А я была удобной. Я не спорила, не требовала, не мешала тебе строить карьеру. Я была фоном. И сейчас ты видишь, что фон ушел, и тебе неуютно. Но это не любовь.
— Аня...
— Дай мне закончить, — я подняла руку. — Ты предлагаешь мне деньги. Ты думаешь, я приму их и вернусь? Нет. Моя студия не нуждается в твоем финансировании. Я сама ее построила. С нуля. С засохшей гортензии, которую купила за копейки, потому что ее выбрасывали.
Он смотрел на меня, и на лице его было написано полное непонимание.
— И еще, — добавила я. — Ты не изменился. Ты просто испугался одиночества. Это разные вещи.
Я уже хотела уйти, как вдруг за моей спиной раздались шаги, и знакомый голос сказал:
— Анюта, у нас все готово к тестированию света. Даша просила тебя подойти.
Максим подошел и встал рядом. Спокойный, уверенный, в своем темном пальто, накинутом на плечи поверх свитера. Он мельком глянул на Игоря, потом перевел взгляд на меня.
— Тут какие-то проблемы? — спросил он негромко.
Игорь смотрел на него. На его осанку, на то, как он стоит рядом со мной, на руку, которую Максим чуть заметно положил мне на поясницу — жест собственника, но не агрессивного, а спокойного, уверенного в своем праве.
В этот момент в глазах Игоря что-то промелькнуло. Что-то, чего я не видела в нем никогда раньше. Горькое, запоздалое понимание. Осознание потери. Настоящей, окончательной, необратимой.
— Никаких проблем, — сказала я Максиму. — Это Игорь. Мы просто разговаривали.
Максим кивнул, будто имя Игорь ему ничего не говорило. Может, и правда забыл — я рассказывала про него в самом начале, вскользь.
— Свет готов, — повторил он. — Пойдем?
— Идем, — я повернулась к Игорю. — Прощай.
И мы пошли через зал к сцене. Я чувствовала спиной его взгляд, но он не окликнул. Не побежал следом. Просто остался стоять у барной стойки, сжимая в руке бокал с виски.
— Кто это был? — тихо спросил Максим, когда мы отошли подальше.
Я посмотрела на него. На его спокойное, внимательное лицо. На легкую небритость, на умные глаза, которые смотрели с теплотой.
— Никто, — ответила я честно. — Просто человек из прошлой жизни.
— Призрак? — усмехнулся Максим.
— Вроде того.
Он не стал расспрашивать. Вообще не стал. Только спросил:
— Он тебя не обидел?
— Нет. Что он мне может сделать?
Максим кивнул, принимая ответ.
— Ну тогда пойдем, главный босс, запускать иллюминацию. Там такое красивое, что ты ахнешь.
Мы подошли к сцене, где уже собралась моя команда. Даша сияла:
— Аня, мы все переделали! Смотри!
Она щелкнула рубильником, и под потолком вспыхнули тысячи огней. Они зажглись не все сразу, а волной, пробежав по подвесным конструкциям, подсвечивая хвою, амариллисы, стеклянные шары. Зал превратился в сказочный лес. В волшебство.
— Красиво, — сказал Максим тихо.
Я обернулась. В дальнем конце зала, у барной стойки, все еще стояла одинокая фигура в темном пальто. Но я смотрела на нее и не чувствовала ничего. Абсолютно ничего.
Потом свет погас, готовясь к основному запуску, и фигура исчезла в темноте.
Свет в зале погас. На несколько секунд воцарилась полная темнота, только редкие лампочки на елке мигали синими огоньками, давая технике ориентир. В тишине было слышно, как где-то наверху, под потолком, тихо потрескивают готовые вспыхнуть гирлянды.
Я затаила дыхание. Рядом стоял Максим, я чувствовала его плечо совсем близко. Даша замерла у пульта, положив палец на кнопку.
— Давай, — сказала я тихо.
Щелчок.
И в следующую секунду зал взорвался светом. Не резким, не слепящим — теплым, золотистым, живым. Тысячи маленьких огоньков вспыхнули под потолком, побежали волнами по подвесным конструкциям, зажглись в стеклянных шарах, отразились в полированном мраморе пола. Хвоя засияла изумрудным, амариллисы вспыхнули алым и белым. Восьмиметровая ель в центре зала предстала во всей красе: кремовые розы на темно-зеленых ветвях, переплетенные нитями теплого света, казались живыми, только что распустившимися среди зимы.
Кто-то из рабочих присвистнул. Официанты, накрывавшие столы, замерли с подносами в руках. Даже техники, видавшие виды, притихли.
— Аня, — выдохнула Даша. — Это... это невероятно.
Я молчала. Смотрела на эту красоту, созданную моими руками, моей командой, моей верой в то, что я могу. И вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Ты чего? — тихо спросил Максим, заметив, как я сглатываю.
— Ничего, — ответила я шепотом. — Просто...
Я не договорила. Потому что не могла объяснить словами то, что творилось у меня внутри. Это было похоже на щелчок, на завершение какого-то длинного, очень длинного круга. Я стояла в центре роскошного зала, вокруг суетились люди, пахло хвоей и мандаринами, и где-то там, у выхода, маячила фигура человека, который когда-то был для меня целым миром. А я смотрела на огни и думала о гортензии. О той самой, засохшей, купленной за копейки на морозе. О зеленом листе, который проклюнулся в январе. О том, как я разговаривала с ней по ночам, когда сил не оставалось совсем.
— Пойдем, — Максим взял меня за руку. — Пройдемся? Пока все не началось.
Мы пошли вдоль сцены, между столиков, накрытых белыми скатертями. Свет играл на тканях, на бокалах, на лицах людей, которые уже начинали собираться к началу вечера. Мы прошли мимо елки, я машинально поправила одну ветку, чуть наклонившуюся под тяжестью розы.
— Перестань, — усмехнулся Максим. — Идеально же все.
— Знаю. Привычка.
Мы дошли до дальнего конца зала, туда, где было тише, где не сновали официанты и не гудели техники. Здесь, у панорамных окон, выходящих в темный зимний город, стояли несколько кресел для особых гостей. Мы сели.
За окном падал снег. Крупный, пушистый, настоящий декабрьский снег, которого так долго ждали в этом году. Он опускался на крыши машин, на тротуары, на головы прохожих, которые спешили по своим делам. Фонари светили желтым, и снежинки в их свете казались золотыми.
— Красиво, — сказал Максим, глядя не на зал, а на меня.
— Ты про снег?
— Про все.
Я улыбнулась и отвернулась к окну. Мы помолчали. Это было то редкое молчание, когда не нужно заполнять пустоту словами. Когда просто хорошо сидеть рядом и смотреть на снег.
— Замерзла? — спросил он через минуту.
— Нет. Здесь тепло.
Он кивнул и тоже уставился в окно. Снег все падал. Где-то в зале заиграла тихая музыка — видимо, начали проверять звук.
— Ань, — вдруг сказал Максим негромко. — Тот мужчина... у входа. Это он? Тот, с кем ты жила раньше?
Я не удивилась. Максим всегда все понимал без лишних слов.
— Он, — ответила я.
— Тяжело было?
Я подумала.
— Сейчас — нет. Вообще не тяжело. А раньше... Раньше было очень страшно. Не от него, от себя. Я боялась, что не справлюсь. Что он прав, и я никому не нужна со своими цветами. Что приползу обратно.
— Но не приползла.
— Не приползла, — подтвердила я. — Хотя один раз чуть не набрала его. Сидела с телефоном, пальцы уже номер набирали. А потом посмотрела на цветок и передумала.
— На какой цветок?
Я рассмеялась. Впервые за вечер — легко, свободно.
— На гортензию. Засохшую, уцененную, которую купила в переходе за триста рублей. Она выжила. И я подумала: если она смогла, то и я смогу.
Максим смотрел на меня внимательно, и в глазах у него было что-то такое, от чего внутри разливалось тепло.
— Ты удивительная, — сказал он просто. — Ты знаешь?
— Я знаю, что я упрямая, — поправила я. — Это другое.
— Нет, это одно и то же.
Он взял мою руку в свою. Ладонь у него была теплая, сухая, надежная.
— Ань, я не буду говорить красивых слов, — сказал он негромко. — Не умею. Я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. Что бы ни случилось. Если засохнут цветы, если не раскроются пионы, если провалится заказ — я рядом. Не для того, чтобы спасать. Ты не нуждаешься в спасении. Просто чтобы было не страшно.
Я смотрела на него и думала: как же хорошо, что я тогда, в марте, не прошла мимо. Что согласилась на помощь. Что ответила на сообщение.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— За что?
— За то, что не пытаешься меня изменить.
Он усмехнулся.
— А зачем? Ты и так красивая.
Мы снова замолчали. Снег за окном все падал. В зале зажгли полный свет — видимо, готовились к приему гостей. Зазвучала музыка громче, забегали официанты с подносами, у входа появились первые гости в вечерних нарядах.
— Пойдем, — сказал Максим, поднимаясь. — Там без тебя не справятся.
— Подожди, — остановила я. — Еще минуту.
Я смотрела в окно. Туда, где в темноте угадывались очертания города. И вдруг поняла, что мне нужно сделать что-то важное. Что-то, что поставит точку.
Я достала телефон. Открыла список контактов. Нашла его имя — я так и не стерла его, хотя обещала себе тысячу раз. Нажала на номер, потом на кнопку редактирования. Стерла все цифры. Одно за другим, пока на экране не осталась пустая строка.
Сохранила изменения. Убрала телефон в карман.
— Все? — спросил Максим, который наблюдал за мной молча.
— Все, — ответила я.
Мы пошли через зал. Гости уже заполняли пространство, кто-то восхищенно рассматривал нашу елку, кто-то фотографировал подвесные композиции. Я ловила обрывки фраз:
— ...это невероятно, вы видели?..
— ...живые цветы на елке, представляете?..
— ...говорят, какая-то новая студия делала, молодые девчонки...
Даша подбежала, взволнованная, сияющая:
— Аня, там заказчик! Хочет с тобой лично познакомиться! Говорит, лучше, чем в прошлом году, в сто раз!
— Иду, — сказала я.
Мы с Максимом подошли к группе людей в дорогих костюмах. Мужчина с сединой на висках, явно главный, протянул мне руку:
— Анна? Очень приятно. Я наслышан. Скажу честно, когда нам предложили вашу концепцию, я сомневался. Слишком смело. Но результат... это настоящая сказка. Спасибо.
— Спасибо, что доверились, — ответила я.
Дальше была обычная суета: поздравления, фото на память, уточнения по мелочам. Я отвечала, улыбалась, кивала, а сама краем глаза следила за входом. Игоря там не было. Ушел. Исчез. Растворился в темноте зала.
Через час, когда все устаканилось, когда первые гости уже вовсю веселились под музыку, а официанты разносили шампанское, я снова вышла в тот дальний угол у окна. Одна. Максим разговаривал с каким-то своим знакомым архитектором, я не стала его отвлекать.
Я стояла у стекла и смотрела на снег. В отражении я видела себя: женщина в белой рубашке, с убранными волосами, с легкой усталостью в глазах. И вдруг вспомнила ту, другую. Ту, что стояла полтора года назад на лестничной клетке, прижимаясь лбом к холодной стене. Ту, что боялась, что не выживет. Ту, что считала копейки на макароны.
— Ну вот, — сказала я тихо, обращаясь к ней, к той, прежней. — Видишь? Все получилось. Ты справилась.
В отражении мне показалось, что она улыбнулась. Или это просто свет сыграл.
Я постояла еще минуту, потом развернулась и пошла обратно в зал. Туда, где горели огни, где пахло хвоей, где меня ждали люди, с которыми я строила эту жизнь. Свою жизнь.
По дороге я остановилась у елки. Поправила одну розу — все-таки чуть наклонилась. Потом погладила ветку, колючую, живую.
— С наступающим, — шепнула я елке.
Она молчала, но мне показалось, что она довольно сверкнула огоньками.
Я уже отошла, когда заметила на полу, у самого ствола, маленькую веточку. Видимо, отломилась при монтаже. Маленькая, с двумя иголочками и крошечной шишечкой на конце. Я подняла ее, покрутила в пальцах.
И вдруг, не знаю зачем, сунула в карман джинсов.
Потом нашла взглядом Максима. Он стоял у столика с закусками, держал в руках тарелку с бутербродами и смотрел на меня. Ждал.
Я подошла.
— Устала? — спросил он.
— Есть немного.
— Поешь. А то опять целый день не ела, я знаю.
Он протянул мне тарелку. Я взяла бутерброд с рыбой, откусила маленький кусочек.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Мы стояли рядом, среди праздника, среди чужих людей, и мне было хорошо. Просто хорошо. Без надрыва, без страха, без оглядки на прошлое.
— Ань, — сказал Максим негромко, когда я доела. — Я тут подумал... Может, после праздников съездим куда-нибудь? Вдвоем. Просто отдохнуть. Ты заслужила.
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на легкую улыбку в уголках губ.
— Давай, — ответила я. — Только не очень далеко. У меня в феврале новые заказы.
— Хорошо, — кивнул он. — Куда скажешь.
Кто-то из гостей подошел поздравить, закружил в разговоре. Максим тактично отошел, давая мне пространство. Я снова включилась в работу, в общение, в улыбки.
Поздно вечером, когда гости разошлись, а моя команда собирала остатки инвентаря, я вышла на улицу подышать. Снег все падал. Город стоял в огнях, предновогодний, суетливый, красивый.
Я достала из кармана ту маленькую веточку. Рассмотрела при свете фонаря. Жалкая, смешная, с двумя иголочками. Но живая.
Я сунула ее обратно в карман. Потом подумала и переложила во внутренний, нагрудный, ближе к сердцу.
Домой я вернулась за полночь. Максим довез меня на своей машине, поцеловал на прощание в щеку и уехал. Я поднялась в квартиру. В мою квартиру, не съемную уже — я купила ее полгода назад, маленькую, но свою.
В комнате на подоконнике, на самом видном месте, стояла гортензия. Большая, пышная, с шапками белых цветов. Я подошла, потрогала листья. Она ответила легким шелестом.
— Привет, — сказала я. — Ну как ты тут без меня?
Она молчала. Но я знала, что она меня слышит.
Я достала из кармана маленькую еловую веточку. Подумала и воткнула ее в горшок, рядом с гортензией. Пусть растут вместе.
Потом разделась, умылась, легла в кровать. Перед сном, уже в темноте, я вспомнила сегодняшний вечер. Игоря у барной стойки. Его потухший взгляд. Его попытку вернуть прошлое.
Странно, но я не чувствовала ни злости, ни торжества. Только легкую, светлую грусть. И еще — благодарность. Ему тоже. За то, что не удержал. За то, что дал уйти. За то, что крикнул ту самую фразу. Если бы не она, если бы не его самоуверенность, может, я бы и не ушла до конца. Может, вернулась бы. И не было бы ничего: ни студии, ни Максима, ни этой ночи, ни снега за окном.
— Спасибо, — прошептала я в темноту. Не знаю, кому. Может, ему. Может, себе. Может, просто жизни.
Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Утром меня разбудил звонок телефона. Даша.
— Аня! Ты видела? Нас во всех новостях! В репортаже про отель наш зал показали! И студию назвали! Заказов уже штук десять в почте!
Я села на кровати, потерла глаза. За окном все так же падал снег.
— Вижу, — сказала я, хотя еще ничего не видела. — Давай разбираться.
Я встала, подошла к окну. Гортензия цвела. Маленькая веточка, воткнутая в горшок с вечера, стояла ровно. Я потрогала ее кончиками пальцев.
— С наступающим, — сказала я гортензии. Потом подумала и добавила: — С новой жизнью.
Она качнулась от моего дыхания.
А за окном падал снег, и город просыпался в преддверии праздника, и где-то далеко, в другой части города, в серой квартире с дизайнерским ремонтом, просыпался человек, который когда-то был моим миром. Но это уже не имело значения.
Потому что локти кусают только те, кто умеет отнимать, но не умеет отдавать. Им всегда больнее всего. А я научилась отдавать. Себя — своим цветам. Свое сердце — тому, кто его заслуживает. Свою жизнь — той, что я выбрала сама.
Я улыбнулась, взяла телефон и начала отвечать на заказы.