Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Архив закрывался в десять, но Леву оставили ключ от реставрационной комнаты до ночи. Задача была скучная: описать поврежденный фолиант для страхового акта, занести в базу размеры, состояние переплета, следы сырости. За окном моросило так мелко, будто кто-то наверху просеивал воду через сито. Кофе остыл быстро. Впрочем, он и горячим был дрянной.
В здании бывшей управы ночью все звуки становились чересчур личными. Не просто скрипела доска, а будто возражала. Не просто гудел осушитель воздуха, а брюзжал себе под нос. Лев сидел под зеленой лампой, каталожные карточки лежали справа, перчатки слева, и все это выглядело до смешного нормально, работа как работа, бумага как бумага, страховая рутина, чтоб ее.
Почти.
Фолиант пришел из закрытого фонда без карточки, в сером архивном коробе с криво набитым номером 47-Б. Тяжелый, с толстыми деревянными крышками под кожей, он пах не плесенью, как ожидалось, а сухой горечью, будто шкаф много лет держали рядом с полынью. Лев осторожно поднял застежку и увидел на титульном листе латинское название, выведенное так уверенно, словно писец был уверен не только в буквах, но и в последствиях: Malleus Maleficarum. «Молот ведьм», если по-человечески.
Он тихо хмыкнул.
Вокруг заголовка шли поздние пометы, не печатные, от руки. Чернила выцвели до бурого, но почерк держался бодро, почти нахально. Узкие буквы, длинные хвосты, привычка нажимать на согласных. На полях кто-то по-русски спорил с текстом, ругался на составителя, ставил стрелки, обводил абзацы. Такое в старых книгах попадалось: ученый, сумасброд, прилежный читатель с манией все комментировать. На нижнем поле первой страницы было написано: «Не читать вслух после первого часа».
Лев фыркнул уже громче.
Потом он зачем-то посмотрел на часы в углу экрана. 00:41.
Ничего особенного, конечно. Шутка старого архивиста. Любят они это дело, оставить потомкам записочку, чтоб тем было чем пугать стажеров. Лев натянул перчатку плотнее, внес в карточку состояние корешка, сколы на застежке, повреждение двух первых тетрадей. Перевернул страницу.
На следующем развороте помет стало больше. И они были уже не про текст.
«Кашлянул, прежде чем коснуться листа».
Лев замер, потом раздраженно усмехнулся. Смешно. Совпало. Он действительно кашлянул, от архивной пыли, от мерзкого кофе, от позднего часа, мало ли. Он наклонился ниже.
«Поставил стакан слишком близко к переплету».
Стакан стоял справа, в опасной близости. Лев медленно отодвинул его к краю стола. Под лампой бумага оставалась желтоватой и неподвижной. Никаких фокусов, никаких выступающих свежих чернил. Все старое. Все будто давно здесь было.
И все же в груди дернулось, коротко, противно, как если бы внутри зацепили леску.
Из коридора донесся щелчок. Обычный домовой звук старого здания: остывает железо, оседает дерево, гуляет сырость в стенах. Только батареи в архиве отключили еще весной, а на улице был июль.
Лев снял очки, протер их краем рубашки и снова посмотрел в книгу. Он терпеть не мог мистику в рабочее время. Днем она смешит, ночью мешает делу. А дело, между прочим, оплачивалось по договору.
«Делает вид, будто не слышит скрип слева».
Слева стоял шкаф с коробами под стеклом.
Скрип повторился, уже явственнее. Не длинный, киношный, такой был бы даже удобен. Короткий. Сухой. Будто внутри шкафа кто-то чуть сдвинул крышку картонной коробки и тут же передумал.
Темнота.
Нет, не так. Свет был. Лампа, экран, дежурная подсветка над дверью. Но все, что лежало дальше стола, вдруг стало не помещением, а расстоянием. Между Левом и шкафом будто прибавили еще метров пять пустоты, и воздух там сделался вязкий, как старый клей.
Он встал, отодвинув стул коленом. Стул проехал по плитке с неприятным визгом. Лев подошел к шкафу, дернул ручку. Закрыто. Стекло отразило его самого, вытянутое лицо, лампу за спиной, белые перчатки. И еще что-то темное между дальними стеллажами. Он резко обернулся.
Никого.
Только проход, тележка для коробов и тень от вентиляционной трубы на стене. Тень, впрочем, шла немного не туда, куда ей полагалось. Лев постоял секунду, чувствуя, как мерзкий холодок забирается под ребра, и вернулся к столу с очень деловым видом. Когда страшно, люди любят изображать бухгалтеров. Цифры, галочки, графы, будто порядок способен заткнуть дыру в мире.
На странице появилась новая строка. Он был готов поклясться, что секунду назад ее не было.
«Подходил к стеклу. Убедился не полностью».
Лев сел не сразу. Сначала потрогал бумагу. Сухая. Потом понюхал пальцы, старой пылью и кожей. Потом сел.
— Кто тут был до меня? — спросил он в пустую комнату и сам же разозлился на себя. Нашел с кем разговаривать.
Ответа не последовало. Зато осушитель воздуха, который полчаса бурчал ровно и скучно, вдруг смолк. Тишина ударила по ушам. В такие минуты слышишь совсем уж ерунду: как ткань рукава трется о край стола, как в кружке плавает остывшая пленка кофе, как собственный язык касается зубов. Лев сглотнул и снова уткнулся в книгу, упрямо, почти зло.
Дальше шли выписки, заметки, стрелки. Между ними, как занозы, торчали фразы тем же почерком:
«Имеет привычку лгать по мелочи».
«В двенадцать лет переложил вину на другого».
«С тех пор предпочитает точные формулировки, чтобы не называть вещи их именами».
Вот тут ему стало по-настоящему дурно. Про двенадцать лет никто не знал. Даже мать помнила не то. История была глупая, школьная: разбитое стекло в кабинете труда, чужая фамилия, сказанная слишком быстро. Мальчика потом не исключили, ничего такого, но Лев до сих пор иногда вспоминал его ухо, красное, горячее, когда директор тянул беднягу к двери. Эту сцену он не рассказывал никому. Ни одной живой душе. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
#ужас #страшная_история #ночь #Молот_ведьм #Malleus_Maleficarum #старинная_книга #архив #психологический_хоррор