— Проходи, раз пришла.
Нина Павловна грузно переступила порог.
Сразу уперлась взглядом в новый ламинат. Ощупала глазами светлые обои, задержалась на хромированной обувнице, которой здесь отродясь не было. Сощурилась. В ее картине мира брошенная жена должна была обрастать грязью, тоской и немытыми кружками, а не делать современные ремонты.
— Ремонт, смотрю, сделала.
— Сделала.
— На какие шиши, интересно?
— На заработанные, Нина Павловна.
Ася закрыла дверь. Брякнула новой задвижкой.
Свекровь топталась в прихожей. Куртку снимать не спешила. Вид у нее был откровенно помятый. Бордовые волосы торчали из-под шапки в разные стороны, пуховик явно требовал стирки. В руках она тискала потертую кожаную сумку, из которой торчало горлышко стеклянной банки.
— Я тут Дашутке варенья принесла, — Нина Павловна попыталась изобразить приветливую улыбку, но вышло криво. — Клубничное. Она же любила.
— Даша с пяти лет покрывается сыпью от клубники. Вы за семнадцать лет могли бы и запомнить.
Улыбка сползла с лица свекрови. Она суетливо затолкала банку поглубже в сумку.
— Ну, мало ли. Переросла, может. Я, собственно, не только за этим. Поговорить зашла.
Ася прислонилась к стене. Сцепила пальцы перед собой. Отходить вглубь коридора и приглашать гостью на кухню она явно не собиралась.
— Слушаю.
— Чего ты в дверях меня держишь? — свекровь попыталась взять привычный командирский тон. — Чайник бы хоть поставила. Не чужие люди. Мы с тобой пятнадцать лет под одной крышей, считай, прожили.
— Чужие. Говорите здесь.
Нина Павловна судорожно втянула воздух носом. Еще год назад она бы за такое хамство устроила скандал на весь подъезд. Припомнила бы Асе всё: и что квартира эта хоть и Асина, но «Борька тут своими руками плинтуса прибивал», и что жена из нее никудышная, и что мать плохая. Но сейчас она только скривилась. Деваться было некуда.
— Борька места себе не находит, — выдала она первую заготовку. — Переживает.
— Бывает, — сухо ответила Ася.
— Совсем мужик иссох. Прямо смотреть больно. Ты бы, Ася, гордость свою уняла. Семья же. Поцапались и хватит. Пора мириться.
Ася хмыкнула. Иссох он. Ясное дело.
Год назад никакого усыхания не наблюдалось. Был выпяченный живот, наглая ухмылка и большой синий чемодан на колесиках. Борис складывал в него рубашки. Аккуратно, по цветам.
Тогда он стоял посреди этой самой прихожей. Ламинат тогда был старый, скрипучий, с прожженной дыркой у самого порога.
— Я не чувствую себя мужчиной в этом доме, — вещал он, заталкивая в чемодан дорогой ноутбук, купленный, к слову, с Асиной премии.
— Ты меня постоянно пилишь. Дочь меня не уважает. У вас тут матриархат. Я для вас просто банкомат!
— Банкомат обычно выдает деньги, — спокойно парировала тогда Ася, прислонившись к дверному косяку.
— А ты за коммуналку полгода не платил. Заначку мою из шкатулки взял. Деньги куда дел?
— В дело вложил! — взвился Борис. — Мужик должен рисковать! У меня проект! А вам бы только потреблять. Пожрать, в кино сходить, да шмотки купить. Вы моего потенциала не видите.
Дашка, которой тогда было шестнадцать, стояла в дверях своей комнаты. Смотрела на отца исподлобья.
— Пап, ты мне на кроссовки обещал скинуться. У меня физра завтра, старые порвались.
— У матери проси! — рявкнул Борис. — Она тут главная, она решает! А я умываю руки.
Он застегнул молнию на чемодане резким рывком. Выпрямился, поправил куртку.
— Мне нужно пространство. Я ухожу к маме. Там атмосфера понимания. Там меня ценят просто за то, что я есть. Без всяких условий и упреков.
Ася тогда даже не спорила. Не плакала. Не упрашивала остаться, как он явно того ожидал. Просто кивнула.
Подошла и открыла перед ним входную дверь.
На следующий день позвонила Нина Павловна. Звонила она в рабочее время, кричала в трубку так, что Асины коллеги оборачивались от своих мониторов.
— Довела мужика! — голосила свекровь.
— Запилила в конец! Да от хорошей жены никто не уходит! Он у меня золотой, с высшим образованием, не пьет, не бьет! А ты мегера неблагодарная. Ничего, приползешь еще. Кому ты нужна в сорок три года, да с прицепом-то!
Ася тогда ничего не ответила. Просто сбросила вызов. Добавила номер в черный список. А через неделю вызвала мастера и врезала новый замок.
Словно бабка пошептала. Жизнь сразу стала проще.
Не нужно было варить первое, второе и компот каждый вечер, выслушивая за ужином, что мясо жестковато, а суп недостаточно наваристый.
Не нужно было собирать по углам пахнущие носки и оттирать липкие пятна от сладкого чая у компьютера.
А главное — деньги перестали исчезать в черной дыре Борькиных «гениальных проектов». Оказалось, что зарплаты Аси вполне хватает. Хватает и на коммуналку, и на кроссовки Дашке, и на репетиторов, и даже на новый ламинат в прихожей.
И вот теперь — здрасьте. Атмосфера понимания, судя по всему, дала трещину.
— Нина Павловна, — Ася смотрела прямо на свекровь. — Вы адресом ошиблись. Мы не в ссоре. Мы просто больше не живем вместе.
— Ты законная супруга! — голос свекрови дал сбой, перейдя на пронзительный фальцет. — Перед богом венчанные!
— Мы в ЗАГСе расписывались, а не в церкви. И по паспорту — пока да. Но документы на развод в суде. На следующей неделе заседание.
— Какие суды! — замахала руками Нина Павловна, чуть не выронив свою сумку. — Ты в своем уме? Девочке отец нужен! Как она без мужского плеча в доме расти будет? По рукам пойдет!
— Девочке семнадцать. Она отца год не видела. Он даже алименты ни разу не заплатил. На день рождения прислал бесплатный стикер с котом в соцсети. А когда она ему в ноябре написала, он у нее попросил денег с моей карты перевести. Ему на какие-то там пиксельные танки не хватало.
Нина Павловна нервно дернула воротник пуховика. Ей явно было жарко. Она забегала глазами по стенам прихожей, ища зацепку.
— Да у него трудности временные! Кризис среднего возраста. Понимать надо! Мужики — они же тонкие натуры.
— Трудности длиною в жизнь.
Свекровь резко сменила тактику. Агрессия ушла, спина ссутулилась. Она сделала шаг вперед, перейдя на просящий шепот.
— Ася, ну ты пойми. Ему женская рука нужна. Уход. Забота. Вы же столько лет вместе. Ну оступился Борька. С кем не бывает. Верни его в семью.
— У него ваша рука есть. Вы же сами кричали в трубку, что лучше матери никто не позаботится. Что я ему всю жизнь испортила.
Свекровь вздрогнула. Вся ее былая спесь, с которой она годами приходила в этот дом инспектировать пыль на полках, окончательно испарилась.
— Да я не тяну уже, Аська! — вдруг сорвалась она на отчаянный крик. — Не тяну! Он мне всю кровь выпил! Я больше не могу!
Ася молчала. Ждала.
Нину Павловну прорвало. Слова полились сплошным потоком, она даже руками начала размахивать.
— Котлеты ему не такие! Пюре с комочками! Я, говорит, привык, чтобы мясо каждый день на столе было. Жена, говорит, меня лучше кормила, у нее всегда три блюда на выбор! А на что мне ему мясо покупать каждый день? У меня пенсия не резиновая! Копейки платят, а он целыми кастрюлями метет! За один присест может сковородку макарон с тушенкой уговорить и еще добавки просит!
— Вот как. А его зарплата где? Он же у нас великий добытчик.
— Да какая зарплата! — Нина Павловна в сердцах махнула рукой. — Он уволился три месяца назад. Сказал, начальник на складе дурак, не ценит его способностей. Заставлял коробки таскать, а Борька рожден для управления.
— Ищет себя?
— Ищет! В играх своих компьютерных! До четырех утра мышка щелкает. Клавиатурой громыхает, по микрофону матом на кого-то орет. Я спать не могу, у меня давление шкалит под двести. Утром встаю — на кухне гора посуды, в раковине очистки, кругом крошки.
Ася слушала. Лицо ее оставалось бесцветным. Она слишком хорошо знала эту картину. Только теперь этот крест тащил кто-то другой.
— И что вы от меня хотите, Нина Павловна? Вы же его сами так воспитали. Золотой мальчик. Самый умный, самый талантливый. Сдували пылинки.
— Я его для семьи растила! — взвизгнула свекровь.
— А не чтобы он на моей шее в сорок пять лет сидел!
Он же из моей однушки хлев сделал.
Везде его вещи валяются. Носки под столом, кружки под диваном. На диван не присесть, в ванную не зайти — там его пена для бритья все зеркало заляпала. Я хозяйка в своем доме или кто?
— Так он и на моей шее сидел. Вы же мне тогда что орали? Что я мужика не берегу. Что я мегера. Что я его таланты гублю.
Нина Павловна отвела глаза. Густо покраснела.
Она отлично помнила тот разговор. И еще с десяток подобных разговоров, где она учила невестку правильной женской мудрости: как нужно терпеть, как нужно прощать, как нужно служить мужу.
— Мало ли что я говорила. Сгоряча это было. Женская ревность, сама понимаешь. — Свекровь пожевала губами, глядя в пол. — Устала я, Ася. Сил моих нет никаких. Давление каждый день. Я ради него кредитку открыла, чтобы продукты покупать. Забирай его обратно.
— Нет.
Короткое слово ударилось о стены прихожей. Нина Павловна моргнула, словно не расслышав.
— Что значит нет? Ты же жена по паспорту! Вот и забирай! В горе и в радости, забыла клятвы-то?
— Радость вы забрали себе, — отрезала Ася, не меняя тона. — Атмосферу понимания обеспечили. Вот и горе я вам тоже оставляю. В полном объеме. Уж извините.
Свекровь уперла руки в бока. Жалобный тон моментально сменился животной агрессией. Лицо перекосило от злости.
— Ты бессердечная дрянь! — выплюнула она. — Он же отец твоего ребенка! Как земля таких носит!
— Он биологический материал. Отец — это тот, кто портфель в школу носит, за коммуналку платит и на кроссовки скидывается.
— Борькины вещи вечером привезут! — рубанула свекровь, брызгая слюной. — Я грузовое такси наняла! Вывалю все под дверь, прямо на коврик, и делай что хочешь! Не пустишь в дом — пусть на коврике спит, соседей пугает!
— Вываливайте. Соседи полицию вызовут за мусор на площадке. Штраф на вас выпишут. А участковый у нас строгий, сами знаете.
Нина Павловна задохнулась от злости. Воздух со свистом вылетел из ее легких.
— Да куда я с ним? — закричала она, перестав стесняться соседей. — У меня однушка! Тридцать три квадрата! Никакого личного пространства! Я на старости лет покоя хочу, сериал посмотреть, а не трусы за великовозрастным лбом стирать!
Ася чуть ухмыльнулась. Знакомые слова про личное пространство звучали теперь по-особенному иронично.
— Разговор окончен. До свидания, Нина Павловна.
— Я ключи его старые найду! — выкрикнула свекровь, пятясь к двери. — Сама открою и вещи занесу, пока ты на работе! Права не имеешь!
— Ищите. Я замки поменяла еще в том году.
В прихожей стало тихо. Только слышно было, как гудит холодильник на кухне.
Свекровь застыла. Она смотрела на новую блестящую задвижку двери. До нее наконец дошло.
Обратного пути нет. Никаких лазеек, никаких запасных аэродромов не осталось.
Ее сыночек, ее обожаемый мальчик, которого она всегда защищала от «этой неблагодарной», теперь целиком и полностью ее крест. Навсегда. Никто не придет и не заберет его обратно в чистоту, уют и трехразовое питание.
Нина Павловна молча застегнула куртку. Дернула молнию так, что та заела на середине. Справилась с ней дрожащими руками.
Резко развернулась.
— Гадина, — бросила она через плечо, сверкнув глазами.
— И вам не хворать. Борьке привет. Скажите, пусть танки прокачивает, скоро турнир, наверное.
Ася захлопнула дверь. Провернула ключ дважды. Задвинула засов.
Провела рукой по гладкому новому ламинату в прихожей. Чисто. Тихо. Пахнет освежителем воздуха с ароматом хвои, а не чужим потом и старыми носками. Никто не кричит, никто не требует.
Вечером в дверь действительно звонили. Долго. Настойчиво.
Ася сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно. Дашка в своей комнате сделала музыку в наушниках погромче.
Потом за дверью кто-то глухо крякнул, с размаху пнул косяк, так что посыпалась побелка, и шаги стихли на лестнице. Больше никто не приходил.